Деревенщина

Глава 40.

Следующим утром, когда первые петухи только начинали перекличку, а небо на востоке было цвета мокрого пепла, Тёма уже крался по задворкам деревни. Он шел огородами, продираясь через влажные от росы заросли малины, перелезая через покосившиеся заборы, стараясь не наступить на спящих под кустами кошек. Этот путь он знал уже наизусть – путь вора, тайного гостя, человека, у которого нет права на обычный, человеческий визит в дверь.

Окно Танькиной спальни было приоткрыто – видимо, из-за ночной духоты. Тёма постучал по раме костяшками пальцев, сначала тихо, потом чуть громче. Внутри что-то шуршало, заскрипела пружина кровати, и через мгновение в проеме показалось лицо девушки. Сонное, без макияжа, с отметинами от подушки на пухлой щеке. Но не сердитое. Удивленное.

– Тёма? – прошептала она, отодвигая занавеску. – Не ждала тебя так рано? Залезай, пока никто не увидел.

Он перемахнул через подоконник, приземлился на мягкий коврик внутри. Комната была такой же, какой он запомнил: немного захламленная, с тяжелым запахом сладковатых духов, витающим в воздухе. Но что-то будто изменилось.

– Садись, – Танька махнула рукой на кровать, сама устроилась напротив, на стуле, поджав под себя ноги. Она была в простых хлопковых шортах и майке. Скромно. По-домашнему.

– Не ожидала, что придешь так скоро, – сказала она, зевнув и потирая глаза. – Хотя… да ладно. Чай хочешь? Я с вечера заварку оставила, можно просто кипятком залить.

– Не надо, – Тёма уселся на краешек кровати, чувствуя себя неловко. Он ждал подвоха, скандала, шантажа. А тут – чай. – Ты хотела поговорить.

– Хотела, – Танька кивнула. Она потянулась к тумбочке, открыла ящик и достала оттуда плотный конверт. Не глядя, протянула его Тёме. – Держи.

Он взял. Конверт был тяжелым. Он развернул его – внутри лежали те самые деньги, которые он отдал ей за Ваську. Купюры были те же, мятые, пропахшие бензином и потом.

– Я не понимаю, – честно сказал Тёма, поднимая на нее глаза.

– А чего тут понимать? – Танька пожала плечами, но не смотрела на него, а разглядывала свои ногти – сейчас они были коротко подстрижены, без лака. – Возвращаю. Больше не надо.

– Тань… – он попытался подобрать слова. – Я же… Я же тебя почти заставил. С Васькой…

– И знаешь… Я тебе за это очень благодарна! – она ухмыльнулась. – Думала, он такой же, как все – поиграется и свалит. А он… – Танька наконец посмотрела на Тёму, и в ее взгляде была сложная смесь удивления и какой-то новой, непонятной ему уважительности. – Он оказался не таким. Он любит меня по-настоящему, представляешь?

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Он ко мне относится… как к человеку. Не как к трофею. Он заботится. Спрашивает, как дела. Цветы принес вчера, тюльпаны эти… дурак. Говорит – ты у меня самая красивая! И знаешь, – голос ее дрогнул, – я ему верю. Я никогда никому не верила. А ему – верю. Он… особенный.

Она говорила тихо, без привычного пафоса или бравады. Это была исповедь.

– Я хочу, чтобы у нас все было по-настоящему, Тёма. Без этих твоих денег, без обмана. Я хочу попробовать. Создать семью. Как у людей. Он ведь мне предложение сделал, – Танька выставила вперед руку, на которой поблескивало золотое колечко. – У меня теперь… появилась надежда.

Тёма смотрел на нее и видел не ту Таньку, которую знала вся деревня. Он видел девушку, которая устала от своей роли, которая, как и он сам когда-то, заблудилась и отчаянно хочет найти дорогу домой. И Васька стал для нее этим маяком. Глупым, наивным, но ярким и нерушимым.

– Я рад, – сказал он, и это была чистая правда. Рад за Ваську, чья любовь, казалось бы, слепая и глупая, совершила чудо. Рад за Таньку, нашедшую в себе силы изменить свою жизнь и позволить себе быть счастливой. – Он тебя очень любит. По-настоящему.

– Знаю, – она улыбнулась, и эта улыбка была грустной и светлой одновременно. – Ладно, хватит про меня. Как у тебя с Катькой-то? Добился чего?

Тёма бессознательно потрогал свою разбитую скулу, которая к утру расцвела сине-фиолетовым синяком.

– Пока только это получаю. От Славки.

Танька скривила губы.

– Рыжий этот… Гад. Он Катьку не любит. Она ему нужна только для статуса. Ходит бахвалится, что на красавице невинной женится. А сам… – она сделала многозначительную паузу.

Тёма насторожился.

– Сам что?

– Катька же ему не дает… Так он в Ивановку периодически заезжает, – с легким презрением сказала Танька. – У меня там подруга одна осталась, Ленка. Так он ее регулярно навещает. Вчера вот тоже был. После ссоры с Катькой.

– А Ленка эта… – начал Тёма, теребя нижнюю губу. – Она…

– Нормальная она! – перебила его Танька. – Любит Славку со школы. С армии его ждала. А он видишь как? Вернулся и к другой посватался. Думает, что Ленка, пока его не было с другими парнями гуляла.

– А она не гуляла? – поднял на нее глаза Тёма.

– Да какая разница? Гуляла, не гуляла… Я тебе талдычу про то, что Славка Кате изменяет. А если она прознает про это, то помолвке конец.

У Тёмы внутри все похолодело и закипело одновременно. Ревность? Нет, скорее жгучее возмущение. Этот подлец осмеливается устраивать Кате сцены ревности, а сам…

– Дай мне адрес этой Ленки, – тихо, но твердо сказал он. – Или хоть скажи, как ее найти.

Танька покачала головой.

– Не-а. Не дам. Натворишь еще дел, потом расхлебывай! – Танька уселась на стул, деловито положила ногу на ногу. – Не от тебя Катя должна это узнать. Скажешь ей, решит, что пакостишь, конкурента убираешь.

– Ну а как тогда? – в голосе Тёмы прозвучало отчаяние.

Танька посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом ее губы тронула едва заметная, хитрая улыбка.

– Ты мое счастье устроил. У меня, выходит, перед тобой должок остался, Тёма. А я должной быть не люблю! – она поднялась, подошла к окну, выглянула на пустую улицу. – Я кому надо про Ленку со Славкой шепну. На ушко. А уж оттуда… Сплетни, они у нас, как по проводам. Быстро доходят. До кого надо.

Она обернулась к нему, и в ее глазах светилась странная, почти профессиональная гордость знатока местных информационных потоков.

– Не благодари. Считай, я свой долг отдала. А теперь вали отсюда! Не хочу, чтобы тебя кто-то увидел. И с Катькой… не зевай. Если уж решил бороться – борись до конца.