Барин

Подумав минуту, я уточнил:

— На рынке он про часы кричал?

— Говорят, не слышали, — качнул головой Феофилактович. — Про часы вроде пошло уже в участке. И мне растолковали, что, ежели бы была просто драка, так это буйство, обычный суд, и взыскивается рублями, все кончается в неделю. А ежели при драке взята вещь — это уже грабеж. И дело другое, намного хуже.

— Насколько? — нахмурился я.

— Арестантские отделения, — тихо сказал Владимир Феофилактович. — Или каторжные работы с лишением всех прав состояния.

Он произнес это и замолчал, будто сам себе не поверил.

— Просил отдать его на поруки, под мою личную ответственность, под какую угодно подписку. Я и устав с собой взял, и печать, — заговорил он снова и быстрее. — Мне отказали. Вежливо. — Директор смотрел мимо меня. — Выслушали, посочувствовали даже — и объяснили, что при такой статье поруки не полагаются вовсе. Ни за кого и ни при каких обстоятельствах. Я после к приставу пробился, два часа в коридоре просидел. Он мне сказал: будь тут драка — выдал бы его вам через четверть часа, а написано грабеж. Покуда потерпевший слов своих не заберет, я не властен.

— Где Васян сейчас? Не знаете? — сквозь зубы спросил я.

Директор опустил голову.

— В Литовском замке. Со вчерашнего дня перевели.

Я выпрямился.

— Дознание кончили и передали следователю окружного суда, — глухо сказал Феофилактович. — А его — в следственную тюрьму. Я нынче утром туда ездил, к семи был у ворот. Не пустили. Свидания, говорят, по разрешению следователя, а следователь дела нашего и в глаза не видел, у него их полсотни. Когда доберется, никто не скажет. Может, через неделю, а может, и через месяц.

Он поднял на меня глаза.

— А я стоял у ворот и не уходил. Не могу.

Я молчал.

— Он же в общей камере, — выговорил директор. — Со взрослыми. С теми, кто суда ждет за разбой да за смертоубийство. А он же еще ребенок. — Я как подумаю, что с ним там могут… — Он покачал головой. — Не могу про это думать и не думать не могу.

— К самому чиновнику вы ходили? — решил я уточнить.

— Ходил, адрес его в околотке и дали. — Директор криво усмехнулся. — Думал, говорю с человеком, которого напугали, и он сгоряча лишнего наговорил. Я ему все объяснил. Что мальчику пятнадцать, что сирота. Что он за девицу вступился, которую этот самый господин лапал при всем рынке. Деньги предлагал. Прямо, вслух, как последний мздодатель. А он посмеялся, — сказал Феофилактович и посмотрел на меня. — Понимаете, Арсений? Не накричал, не выгнал. Посмеялся. Сидит в халате, при свече, чай пьет — и смеется мне в лицо. Вы, говорит, милосердие от попустительства отличить не умеете. Ваш Василий вор и дебошир, ему в тюрьме место. А я, говорит, беззаконию потакать не стану ни за какие деньги и заявления не заберу, ибо это грех против присяги и против отечества.

— Против отечества? — не понял я.

— Дословно. — Директор надел пенсне. — Он же доволен, понимаете? Сидит и наслаждается.

Феофилактович вдруг стукнул ладонью по столу, и бумаги подпрыгнули.

— И я не знаю, что делать! — вырвалось у него. — Я все сделал, Арсений, все, что мог. В околоток ходил, у пристава сидел, к замку ездил, к этому мерзавцу домой явился. И везде мне вежливо объясняют, отчего нельзя и все правы! Все по закону правы, а мальчик сидит.

Он осекся, испугавшись собственного голоса.

— Простите, я плохо сплю.

— Вы все правильно сделали, — сказал я.

— Толку-то.

— Толк есть. — Я помолчал. — Анна Францевна знает?

— Не знает. — Он снова снял пенсне и стал вертеть в пальцах. — И вот тут я вовсе извелся. Надо ей сказать, это ее приют и ее имя, а я молчу и сказать боюсь.

— Правильно, что молчали. — Я подумал и спросил: — Владимир Феофилактович, а часы у него нашли?

Директор заморгал.

— В каком смысле — нашли?

— В прямом. Его обыскивали? Смотрели, при нем они или вправду пропали?

— Так ведь… — Он растерянно развел руками.

— Вот и я о том, — сказал я и поднялся, опираясь на трость. — Вытащим Василия. Все будет хорошо, к Стряпчему надо было сходить еще, может, не все так и страшно, но это я уже сам.

— Надеюсь, что так и будет, Арсений. Жалко мальчика, пропадает ни за грошь.

Развернувшись, я потопал к своим, и подниматься с больной ногой по лестнице оказалось сплошным мучением. На чердаке было натоплено и слишком тихо.

Сидели кто где: Кот у печки на корточках, Спица на своем матрасе, Шмыга с Упырем в углу, Сивый на перевернутом ящике у трубы. Яська приткнулся с краю, прижимая к животу кирпич и поглаживая его.

Бяшки и Грачика не было.

Никто не вскочил и не заорал при виде меня, глаза у всех тут же пошли в пол.

Я оперся на трость и оглядел это партийное собрание: у Кота под левым глазом наливалась синева, у Спицы разбита губа и на скуле в ссадине.

— Недели не прошло, — хмыкнул я.

Молчание.

— Один в замке сидит, двое друг другу морды уже начистили. — Я доковылял до своей постели и сел, вытянув ногу, саквояж поставил рядом. — Хорошо время провели.

— Сеня, — начал было Спица.

— Погоди. Сперва по делу. Кто на рынке был?

— Я, — глухо сказал Сивый и поднялся.

— Сядь и рассказывай, как дело было.

Сивый нахмурился, отчего появились складки на лбу, и с полминуты собирался.

— Мы за девчатами смотрели, как ты и говорил. Как ты уехал, Кто велел, чтобы так и оставалось.

— Это я и так знаю, — хмыкнул я.

— Стояли, девчата торговали. Народу густо было, суббота ведь. — Сивый говорил медленно, не поднимая глаз. — И подошел один, в пальто. Пальто хорошее было когда-то, а теперь на локтях протерлось, я заплаты еще приметил.

— Пьяный? — уточнил я.

— Выпивши, — кивнул Сивый. — Не в дым, а так, веселенький. — Он пожевал губами. — Сперва товар щупал, костюм вертел, цену спрашивал, а сам не на костюм глядит, а на Ольгу, потом шутки шутить начал.

Я кивнул подбадривая, чтобы продолжал.

— Мол, барышня, а мерку с меня снимать сама будешь? И что, ежели костюм возьмет, так его примерить надобно, а примерять он в лавке будет, за пологом, и пусть барышня подсобит. — Сивый поморщился. — Оля вежливо, как учили: у нас без торга, а примерить ежели желаете, то сами. А он не отстает.

Сивый поднял голову.

— Я подошел ближе, встал так, чтоб видел меня, он поглядел и приутих. А после Аньку кто-то отозвал, я к другому концу прилавка отвернулся — там мужик две вещи разом брал, и тут за спиной Оля вскрикнула. Он прижал ее к прилавку и давай лапать. — Сивый сжал кулаки на коленях. — При всем народе, Сеня. Днем.

На чердаке стало еще тише.

— И Васян вспыхнул, как порох. Я обернуться не успел, а он уже там. — Сивый вздохнул. — Взял его за шиворот, отодрал от Оли и в морду, один раз. Я потом ему руки держал, чтоб не добавил, а он и не рвался. Стоял и дышал.

— А тот чего? — Я внимательно наблюдал за Сивым.

— А тот сел в снег и глазами хлопает. — Сивый почесал затылок. — Там ведь сперва все за нас были. Народ кругом, бабы кричат: правильно, так его! Ежели бы он встал да ушел, к вечеру бы забылось. — Ну, он и заорал «убивают», а там и сразу свисток.

— Ты видел, чтоб Васян к нему в карман лез? — решил уточнить я.

— Не лез, — твердо сказал Сивый. — Он его одной рукой держал, другой бил. Обе руки на виду были.

— Ладно, с этим понятно все. — Я перевел взгляд на Кота со Спицей. — Теперь вы. Чего не поделили?

Оба молчали.

— Спица, — протянул я.

— А чего сразу я⁈ — Он дернулся и зашипел, тронув губу. — Я третий день говорю: Васяна тащить надо! Наш он или не наш? А этот сидит и мурлычет: обождем да присмотримся. Он там гниет, а мы обождем!