Барин

Глава 3

Глава 3

Глава 3

Интерлюдия

Пять дней тому назад

Кадетская шинель висела криво, и Аркадий не спеша поправил ее, чтобы хоть еще немного оттянуть разговор с отцом.

Вздохнув и глянув себе под ноги, он выпрямился и направился в его кабинет. Отец сидел под лампой в стеганом халате поверх мундирной рубахи и читал. Не поднял головы, когда сын вошел, и не поднял, когда тот встал у порога.

По стенам висело все, что осталось от службы. Сабля с потемневшим темляком. Снимок в раме — двадцать восемь человек в две шеренги, и половина из них уже покойники.

— Явился, — сказал Лев Васильевич, не отрываясь от бумаги.

— Отпустили до восьми, папенька. Едва выпросил.

— Еще бы. Тебя нынче и до ветру выпускать боязно.

Аркадий сжал зубы. Он мог бы сказать, что в корпусе все улеглось и никто ничего не говорит, только это было бы вранье.

Дверь скрипнула, и служанка внесла поднос — старая, сухонькая, в этом доме дольше, чем Аркадий на свете. Поставила чай, придвинула сахарницу.

— Барыня спрашивали, придете ли к ней, — сказала она негромко. — Оне нынче не встают. С самого утра.

— Что доктор? — спросил полковник, не поднимая головы.

— Скоро уж прийти должен.

— Ступай.

Служанка задержалась на секунду, взглянув на молодого барина, и вышла, притворив дверь.

— Папенька, — сказал он. — Я хочу с ним поговорить.

Лев Васильевич отложил бумагу.

— С кем?

— С Тропаревым. Пусть выйдет. — Голос дрогнул и окреп. — Я готов. Хоть на пистолетах, хоть на саблях, мне безразлично.

Отец смотрел на него долго.

— На саблях, — повторил он. — С ним?

— Он оскорбил нашу фамилию при всем…

— Молчи, — оборвал полковник.

Он поднялся, обошел стол и остановился напротив сына, заложив руки за спину.

— Ты, стало быть, желаешь послать вызов. Мальчишке пятнадцати лет, без чина, без звания, без дворянства. Понимаешь, что тебе ответят?

— Пусть отвечают, что…

— Тебе ответят: сударь, а с ним нельзя, он вам не равен. — Лев Васильевич говорил ровно, и от этой ровности делалось хуже, чем от крика. — И поднимут на смех вторично. Первый раз за перстень, второй — за то, что искал сатисфакции у лакейского сына. Вот тогда уже не отмоешься до седых волос. Да и дуэли нынче не жалуют.

Аркадий стоял красный.

— Дуэль есть дело между равными, — сказал отец. — А с этим нельзя. Тронь в открытую — и завтра ты, а не он, будешь объясняться.

— Так что же, терпеть⁈ — вырвался крик из Аркадия.

— Не кричи на меня, — сказано было негромко, но сын осекся.

Полковник поднялся и подошел к окну, постоял, глядя во двор, где дворник скреб лопатой по камню.

— Тридцать лет тому назад, — проговорил он, — такую тлю выпороли бы на конюшне и наутро забыли. Без суда, без газет, без разговоров. И никто бы слова не сказал, потому что всякий знал свое место.

Он повернулся.

— Нынче объяснять некому. Оттого и лезут.

— Папенька…

— Ты учись, — сказал Лев Васильевич. — Слышишь? Учись и держи язык за зубами. Про перстень забудь, про карты забудь. Спросят — молчи и гляди мимо. Через полгода найдут себе новую забаву.

— А он?

— А с ним я сам разберусь.

Аркадий поднял голову. Отец стоял против окна, и лица было не разобрать — только тяжелый силуэт да пальцы, сцепленные за спиной до хруста.

— Как? — тихо спросил кадет.

— Не твоя печаль, иди к матери, посиди там, ей приятно будет. И к восьми чтоб в корпусе.

Сын постоял еще немного, хотел сказать что-то и не регился. Дверь за ним затворилась.

Лев Васильевич вернулся к столу, но садиться не стал. Постоял, разглядывая старый снимок: двадцать восемь человек в две шеренги, и он сам, тогда еще поручик, третий слева во втором ряду.

Тля должна знать свое место, а коли не знает — ей объяснят так, чтобы запомнила на всю оставшуюся жизнь.

— Погоди. — Я перехватил мелкого за плечо. — Что стряслось?

Яська зашмыгал и затараторил, глотая половину слов:

— Васян на лынке то стоял у лавки насей! А там музык какой-то к Ольге плистал, пьяный! Ну Васян ему и дал в молду! Один лаз всего дал, Сеня, сесное слово, один! А тот упал и залапал — глабят! И Васяна свалили и увели! Сивого тозе, токмо его то отпустили, а Васяна нет! Тлетий день нету!

«Ни на минуту нельзя оставить».

— Кто еще знает?

— Дык все! Ольга плакала, Кот со Спицей лугались! — развел руками Яська.

— Директор где? — тут же спросил я.

— У себя, гыде з есе, — махнул он рукой в сторону приюта.

Я подтолкнул мелкого к крыльцу.

— Кирпич держи, он твой, и беги на чердак, собери наших. Скажи — ждать меня.

Ипатыч отворил дверь еще до того, как я поднялся на ступеньку, Яська шмыгнул в дверь и побежал собирать народ.

— Арсений! Наконец-то. Тут у нас… — прокряхтел он.

— Знаю. Директор один? — уточнил я.

— Один. Как с утра зашел, так и не выходит, почитай.

Кивнув, я поспешил к директору, ну, как поспешил захромал, опираясь на трость. Подойдя к двери, стукнул набалдашником и вошел.

Владимир Феофилактович поднял голову, и я его не сразу узнал. Лицо серое, глаза красные, бородка всклокочена, а по столу разбросаны бумаги — видно, перекладывал их без всякого толку, лишь бы руки были заняты.

Он вскочил, обошел стол и вцепился в мою здоровую руку обеими.

— Вернулся слава богу и вовремя. Я уж и не знал, что делать, все ждал чуда…

— Здравствуйте, Владимир Феофилактович, — хмыкнул я, усаживаясь за стул.

— Да как же сесть! Я третьи сутки сесть не могу!

— Рассказывайте по порядку.

— У меня это все никак не уложится. — Он подтянул к себе какой-то лист, поглядел и отодвинул. — Третьего дня Василий с Иваном у лавки были, как я понял, при девочках неотлучно: приглядывали, чтобы никто не обидел. И вышло скверно, Арсений. Господин какой-то пьяный, стал к Ольге приставать. При народе, хватал за руки. Василий его отстранил, тот полез, и Василий ударил. Один раз. Ольга клянется, что один, и Анька то же говорит.

— Дальше, — хотя уже догадывался, как повернулось дело.

— А дальше он упал и заорал: убивают, — директор развел руками, и пенсне качнулось на шнурке. — Убивают, караул, на весь ряд.

— Городовые разбирались? — поинтересовался я.

— Какое там. Набежали и схватили, ни единого вопроса не задали. Обоих и увели, и Василия, и Ивана. Иван-то полез объяснять, как все было, — за то и его.

— А девочки? — нахмурился я.

— Девочек не тронули, слава богу. Ольга кинулась было следом, так на нее прикрикнули, чтоб не мешалась. Она у прилавка и осталась, ревела. — Феофилактович потер переносицу. — Николай-то наш через два ряда стоял, у знакомых. Все видел и, умница, не полез, а прибежал прямо ко мне. Я тут же и поехал в околоток-то.

— И что там было? — вытянул я ногу, устраиваясь поудобней.

— Ивана только отдали, да и то не сразу, я там часа полтора просидел. — Директор поднял на меня глаза. — Он ведь не бил, только руки Василию держал, чтобы тот не добавил. Стало быть, свидетель. Записали, я расписался за него, и его выпустили.

— А Васю? С ним как? — спросил я.

— А Василия нет. — Он снял пенсне и уже не надел. — И вот тут, Арсений, я и попался. Я ведь ехал туда с уверенностью, что заберу обоих. Драка? Ну, драка. Мальчику пятнадцать лет, он под опекой заведения, я отвечаю по закону, штраф заплатим, извинимся, — выдохнул Феофилактович.

— Отчего же не вышло? Он же еще по малолетству, вроде должны были выпустить, — протянул я.

— Оттого что потерпевший заявил, что на него напали, избили и сорвали золотые часы, — произнес грустно Владимир Феофилактович.