Барин

Глава 23

Глава 23

Глава 23

— А разве нельзя левой? — сказал я громче, и на меня все обернулись. — В условиях, кажется, рука не оговаривалась. — Я поглядел на черную косынку. — А левая у господина барона целая.

Стало тихо.

Барон поглядел на меня, и лицо его начало меняться — медленно: сперва задрожали губы, потом покраснели скулы, следом побелел лоб.

— Не твое дело, — выплюнул он.

Его секунданты переглянулись — и старший чуть заметно качнул головой.

Сычев замер как столб и глядел на барона. Перфильев задумался. Прямо видно было, как размышляет: он сощурился и поджал губы. А Зембицкий давил улыбку, казалось, еще секунда — и он начнет смеяться в голос.

— Господин штабс-капитан. — Ржевский повернулся к старшему секунданту барона, и голос у него был ровный. — Мальчик, разумеется, не сторона, но по существу он прав. В условиях рука не оговорена. Свидетельство доктора Штейнберга касается правой руки. Владеть оружием левой оно барону не воспрещает.

— Вы предлагаете…

— Я ничего не предлагаю. Я констатирую: оснований для отсрочки нет.

— Так точно, нет, — вставил Огарев, и Ржевский покосился на него: не лезь.

Старший баронов секундант открыл рот и закрыл. Поглядел на Ржевского, а после и на барона — и я увидел, как он понял, что возразить нечего.

— Господа. — Сычев заговорил тихо, и все обернулись. — Ежели барон стреляется левой — я тоже буду левой!

Он сказал это своим секундантам, как положено, но глядел на барона.

— И я, — сказал Перфильев.

Барон дернулся к своим людям, зашипел что-то — старший наклонился к нему, послушал, выпрямился.

— Барон принимает, — сказал он и добавил суше: — При сохранении условий.

— При сохранении, — согласился Ржевский.

На меня больше никто не глядел.

«Вот и славно, вот и хорошо. Решится здесь и сейчас, а не в подворотне».

Ржевский развернул рогожу, под которой был лакированный ящик, и раскрыл его.

Пистолеты лежали на зеленом сукне длинные, тускло-серые, с гранеными стволами. Старший баронов секундант и Ржевский сошлись над ящиком, и я глядел, как они заряжают: отмерили порох, вкатили пулю, забили пыж. Молча и глядя, как делает другой.

Барьер отмерили шагами — десятью — и в снег воткнули две ветки. Потом решили стрелять по жребию, подкинули монету — и первый выстрел выпал барону.

Их развели. Сычев встал у своей ветки боком, левым плечом вперед, пистолет был опущен вдоль ноги. Барон — у своей, и косынка на нем висела теперь глупо, как чужая.

— Сходитесь.

Барон поднял левую руку. Она дрожала — я видел, как ходит ствол, и он ловил его, ловил, а лицо у него было мокрое.

Бах! — прогремел выстрел.

Сычева тут же развернуло. Он покачнулся, но устоял: ни вскрика, ни вздоха, только закусил губу, а по шинели поползло красным. И поднял свой пистолет.

Барон стоял прямо, весь белый, на лбу выступил пот, да и дышал он как загнанная лошадь.

Бах! — выстрел ударил по ушам.

Барон стоял, вот только дрожать начал еще больше.

— Промах, — сказал старший баронов секундант.

И Корф засмеялся, тонко и противно. Его трясло так, что косынка сползла.

А Сычев сел в снег.

— Голову ему держите. Юноша, в экипаж, живо: под сиденьем таз медный и бутыль в войлоке. Сюда! — Зембицкий упал на колени в снег и распахнул саквояж.

Я рванул к экипажу, который стоял у берез, шагах в тридцати. Распахнув дверцу и огляделся, под сиденьем был таз медный с отбитым краем, а в нем, обмотанная войлоком, бутыль с притертой пробкой. Когда я вернулся, шинель уже была вспорота от ворота до пояса. Мундир и рубаха — все разрезано, так что стало видно плечо.

Спереди — дыра с гривенник, черная, с обожженными краями. Из нее толчками текла кровь. Замбийский сунул ладонь Сычеву под лопатку, пошарил, кивнул сам себе.

— Вышла. Бутыль откройте и лейте в таз — до половины. — Он глядел не на меня, а в рану. — Теперь в саквояже, слева, темная склянка с наклейкой, налейте в воду.

Я сначала ополовинил бутыль, а потом, подхватив из саквояжа склянку и вытащив крышку, опрокинул и ее в таз — пахнуло карболкой.

— Теперь пинцет — там же, в кармашке, длинный, — распорядился Зембицкий и вытянул руку.

Пошарив в кармашке и найдя пинцет, подал ему. Эскулап наклонился к ране вплотную — и стал вытаскивать. Из черной дыры одна за другой выходили кровавые нитки. Пуля вбила их внутрь своим телом. Он тянул их и бросал в таз.

— Вот они, голубчики. — Пинцет нырнул еще раз. — Оставь — и будет антонов огонь. Все, чисто, — закончил он и перевернул Сычева на бок, поглядел на лопатку, там дыра была рваная и широкая, оттуда он тоже вытащил семь ниток.

Сычев же тихонько стонал, закусив до крови губу, Ржевский поддерживал ему голову, а Огарев не знал, куда себя деть.

— Теперь промоем. — Зембицкий кивнул на саквояж, не отрывая рук от плеча. — В правом кармашке спринцовка, резиновая, с костяным носиком. Подайте.

Я нашел ее на ощупь — гладкая, холодная, с грушу величиной, — и вложил ему в ладонь.

Он сжал ее, сунул носиком в таз, разжал — груша с чмоканьем втянула воду. И Зембицкий поднес к передней ране, приставил носик к самому краю и сдавил.

Струя ударила внутрь, а из дыры выплеснулась наружу мутная с черными крошками жижа и потекла по груди в снег.

Сычев дернулся всем телом, так что Ржевский едва удержал ему голову.

— Терпите, поручик. Это карболка, она щиплет. Она же вас и спасает.

Зембицкий набрал еще раз. Повернул Сычева набок — мне пришлось подхватить его под здоровое плечо и держать — и пустил струю под лопатку. Оттуда вышло больше и темнее.

— Еще раз, — сказал он себе и набрал в третий.

Промыл. Поглядел на обе дыры, приблизив пенсне к самой коже.

— Чисто. Опускайте его.

Я опустил, Сычев лежал с закрытыми глазами и часто дышал через нос.

— Жестянку. — Доктор протянул руку, не оборачиваясь. — Ту, что сверху, желтая, с крышкой.

Я подал, он открыл ногтем и засыпал рану спереди и сзади.

— Иодоформ. Теперь марлю — вон сверток в вощеной бумаге. Сложите в восемь слоев. Два раза.

Я сложил, как было сказано, получилось две квадратные подушки, каждая с ладонь.

Зембицкий глянул на мои руки — снизу, поверх пенсне, коротко.

— Будто делали прежде, — сказал он.

«Делал, доктор, рана она и там рана».

— Жгут не надо?

— Куда его класть? — Он даже не обернулся к саквояжу. — Жгут кладут выше раны. Выше плеча — шея. Тут не жгут, тут давят. Одну подушку — мне.

Я подал, и он приложил ее к ране на спине и прижал ладонью.

— Вторую — на переднюю. Сам, обеими руками, всем весом, покуда я не скажу.

Я приложил марлю и навалился. Сычев зашипел сквозь зубы.

— Сильней, — сказал Зембицкий. — Он не сахарный.

Я надавил сильней.

— Дышите, поручик. Не держите, — пробормотал Зембицкий.

— Дышу, — просипел он сквозь сжатые губы.

— Кровь темная — стало быть, не жила. Кость цела, я щупал. Легкое не задето, иначе б вы у меня пузырями пошли.

Бинт он взял из того же свертка и клал быстро, кругами: через плечо, под мышку, снова через плечо. Каждый круг затягивал так, что Сычев белел. Потом руку — к телу, косынкой, и вторым бинтом поверх, намертво.

— Ржевский, шинель свою под него. Огарев, во фляге что?

— Коньяк, — протянул тот открытую фляжку.

— Глоток. Один. — И сунул Огареву пузырек из кармана. — Нашатырь. Ежели поплывет — под нос, понюхать.

Сычев глотнул, дернулся и попробовал сесть.

— Лежать, — сказал Зембицкий, не глядя.

Я поднял голову осмотреться.

На нас смотрели все. Перфильев — уже без шубы, в одном сюртуке, и лицо у него было такое, будто он это запоминает. Его секунданты глядели серьезно, бароновы — искоса. А барон сам не смотрел: стоял над своей веткой, его трясло, но он улыбался.