Барин

— И холодного, — передразнила она меня, поднимаясь и идя к печи, где загремела чугунком, доставая из загнетки. — Что я вам — трактир?

Щи оказались нехолодные.

Доели молча, поблагодарили Дашу, которая бурчала себе под нос, убирая посуду, да двинули на чердак. Там Кот отвел Упыря в сторону и начал тихо рассказывать о завтрашнем мероприятии, а я завалился спать.

Всю ночь проворочался и поднялся, когда за окошком еще чернело. Парни ушли раньше — я сквозь дрему слышал, как скрипнула лестница.

Поднялся я аккуратно, чтобы не разбудить остальных, и глянул на часы — шесть сорок. Оделся не мешкая. Револьвер из-под матраса — в кобуру, а сверху пальто.

Вышел через черный ход и пригляделся, извозчика не было видно ни одного, хоть город уже и просыпался, были редкие прохожие.

Пришлось прогуляться с километр, и наконец я заприметил впереди извозчика. Ванька у ворот сидел сонный, замотанный до бровей, и до Московской заставы мы тащились чуть меньше часа.

Я отпустил ваньку у заставы и дальше потопал пешком. Незачем вознице видеть, куда я и к кому.

Мороз тут был покрепче, чем в городе, обойдя заставу, я огляделся.

«Где ж вы тут стреляетесь, господа? Поле голое, спрятаться негде… а вон, кажись».

Слева, где поле подходило к жидкому пролеску, темнели экипажи. Не один — несколько, сгрудились у голых берез, и возле них шевелились фигуры в шинелях. Туда я и пошел, по целику, проваливаясь по щиколотку.

Меня заметили. Одна из фигур отделилась и двинулась навстречу — я издали узнал эту неспешную, чуть враскачку походку человека, которому холодно и который этим недоволен.

— А, юноша. — Зембицкий поднял воротник и оглядел меня из-под инея на бровях. — Явились. Я, признаться, надеялся, что проспите.

— Не дождетесь, Иван Казимирович.

— Жаль. — Он поудобнее перехватил саквояж. — Ну, коли приехали — держитесь при мне. Ну и местечко они выбрали. — Он повел саквояжем окрест: поле, ветер. Не поляна, а прозекторская под открытым небом. Практично, черт бы их драл, идемте, согреемся ожиданием. — И мы пошли к березам, где ждали остальные.

Их было шестеро, и стояли они двумя кучками.

Ближе — свои.

Огарев в шинели нараспашку, без перчаток, приплясывал на месте и дул в кулаки. Ржевский — застегнут наглухо, под мышкой длинный сверток в рогоже и стоял неподвижно.

Сычев — в трех шагах от обоих, один. Шинель до горла, руки за спиной.

Поодаль, у вторых саней, — Перфильев. Бобровая шуба до пят, шапка бобровая же, лицо красное, как с бани. Двое при нем — в чиновничьих шинелях с бархатными воротниками, оба немолодые. Переминались и старались не глядеть друг на друга.

— Тропарев! — Огарев увидел первым и пошел навстречу, протягивая руку. — Приехали-таки. Доктор — вот. Слава богу, все.

— Не все, — сказал Ржевский, не оборачиваясь, и покосился на часы.

— Где мне встать? — спросил Зембицкий.

— Вон там, у саней, — донеслось от Ржевского. — В стороне, и покуда не позовут — не подходить.

— Разумеется. — Зембицкий поставил саквояж на пенек, открыл, поглядел внутрь, закрыл. Просто так — руки занять. — Юноша при мне.

И тут я почувствовал, как на меня смотрят.

Перфильев узнал с катка и коротко кивнул, без улыбки. Его чиновники оглядели с недоумением: мальчишка на таком деле.

Сычев обернулся, поглядел на меня через плечо и снова отвернулся. Ничего не сказал.

— Холодно, черт, — сказал Огарев в пространство. — Хоть бы скорее.

— Не торопитесь, подпоручик, — не поворачиваясь, произнес Ржевский. — Скорее — оно у нас нынче всякое может быть.

Огарев замолчал. Дул в кулаки, и тут с дороги донесся скрип полозьев.

Бароновы приехали ровно в восемь. Трое саней, и из первых кряхтя выбрался сам барон. Рука на перевязи, черная косынка через плечо, шуба нараспашку — чтоб перевязь все видели. Лицо страдальческое, как у человека, который терпит боль.

Оглядел поляну, задержался взглядом на мне — скривился, но ничего не сказал. Отвернулся.

За ним вылезли двое в штатском, но по осанке военные: один постарше, седоватый, и второй помоложе.

Больше — никого.

«Отлично, видать, все у парней получилось», — выдохнул я довольно.

— Посторонние, господа, — негромко сказал старший, глядя на меня. — Мы так не уславливались.

— Он при докторе, — ровно ответил Ржевский. — Ассистирует.

— Мальчик-с? — приподнял тот бровь.

— Мальчик, — сказал Зембицкий и не потрудился обернуться. — Мне, сударь, для таза студент не надобен.

Бароновы секунданты переглянулись — и спорить не стали. Потому что барон оглядывался на дорогу туда, откуда сам приехал. Секунданты его поглядывали туда же, и я видел, как молодой шепнул старшему, а тот качнул головой.

«Жди, жди, барон. Твой ротмистр нынче под лестницей у Жмакиной лежит и снег носом греет».

— Начнем господа, — сказал Ржевский, глядя на часы.

Барон побледнел.

«Дошло. Дошло, барончик, что твоего друга не будет».

Секунданты сошлись на середине, между экипажами, и заговорил баронов старший — гладко, как по писаному:

— Господа. Барон фон Корф, к прискорбию, получил увечье правой руки, о чем имеется свидетельство доктора Штейнберга. Владеть оружием он покамест не в состоянии. Согласно правилам, барон просит отсрочки до выздоровления, при сохранении всех условий.

— Отсрочка принимается, — медленно произнес Ржевский зло.

— И с господином Перфильевым — то же, — прибавил баронов, поворачиваясь к Перфильеву. — По той же причине.

Перфильев коротко кивнул.

Огарев выдохнул — с паром, шумно, как лошадь.

И я глядел на барона и думал: «За месяц он найдет другого ротмистра или опять что придумает. Нет, барончик, не будет по-твоему».

— Господа, — сказал я. — А у меня вопрос.