Барин

Они ушли, а я стал собираться сам. Пора и к Анне Францевне.

До Литейного добрался на извозчике — воскресный город был ленив, малолюден, и даже ванька попался небыстрый, из тех, что берегут лошадь пуще седока.

Дверь открыл Степан — как всегда.

— С прибытием, Арсений свет Иванович. — Он принял пальто, огладил, повесил. — Анна Францевна в малой гостиной. Чай кушают.

В малой гостиной было тепло и пахло самоварным дымком. Анна Францевна восседала за столом.

— А, явился. — Она оглядела меня поверх чашки. — Садись, наливай.

Я сел.

Гоняли чаи неспешно: она рассказывала про какую-то Веру Карловну, которая «совершенно уморила всех своим спиритизмом», я вставлял, где положено, «неужели» и «скажите на милость» — и был за то премирован вторым блюдцем варенья, а там подоспел и обед.

Стол накрыли на двоих, Степан подавал неслышно, и до жаркого разговор шел о пустяках, а за горячим Анна Францевна отложила вилку.

— Ну-с. Рассказывай, как исповедовался.

Пауза вышла длинная.

— В общих чертах, — повторила она. — Стало быть, подробности останутся при тебе.

— При мне и при батюшке, на то она и исповедь, — улыбнулся я.

— Ишь ты. — Уголок рта дрогнул. — И ведь прав, дружок. Что на духу сказано — не для застольных бесед, хоть бы и со мной… Отец Иона доволен хоть остался?

— Велел приходить еще, — хмыкнул я.

— Это они все велят, — покивала Анна Францевна. Вид у тебя помятый, — сменила она тему. — Не выспался?

— Читал допоздна, — развел я руками.

— Чтение — дело благое, только меру знай…

— Меня у Шахматовых на каток звали, в Юсупов сад. Подпоручик Огарев и прочая молодежь. Думал нынче сходить.

Анна Францевна поглядела на меня с явным удовольствием.

— Вот это дело. Юсуповский — место правильное: по воскресеньям к четырем там вся молодежь, и общество приличное, и надзору меньше, чем на балах. Такие знакомства подчас дороже парадных: на льду человек виден, каков он есть. Сходи непременно.

— Схожу, — кивнул я.

— Только уговор: кадетов в платье не обряжать и в карты не играть. И надень серое пальто.

— Отчего серое? — не понял я.

— В нем падать приличнее, — хохотнула она, прикрыв рот рукой.

До четырех оставалось время, и я забрел в библиотеку.

Библиотека у Анны Францевны была стариковская: шкафы до потолка, лесенка на колесиках, запах кожи и пыли. На круглом столе — свежие журналы.

С обложки глянуло знакомое лицо. Тяжелые скулы, стриженая голова. Пржевальский.

Я сел полистать и увяз.

Каракумы. Лобнор. Тибет. Человек с горсткой казаков уходил на годы в белые пятна.

Часы в гостиной пробили половину четвертого. Я закрыл журнал и пошел одеваться, а там извозчика поймал и двинул.

Юсупов сад я услышал раньше, чем увидел.

Над Садовой плыла музыка: духовой оркестр наяривал польку, а потом за деревьями открылся свет.

Над ледяным полем, глазом не окинуть, горели на мачтах электрические дуговые фонари. Белый, ровный свет заливал лед, и он сиял зеркалом. И там неслись и кружили, падали и хохотали сотни людей.По краям поля стояли башни — изо льда, с зубцами, подсвеченные изнутри розовым и зеленым. Посреди ель в гирляндах цветных огоньков.

«Однако. Вот тебе и одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Электричество, ледяные замки, оркестр. Диснейленд, ей-богу. Только очередей нет».

Сани остановились, я расплатился с извозчиком и двинул вперед.

И тут, перекрывая оркестр, полозья, гомон, взвился знакомый звонкий вопль, счастливый до полного самозабвения:

— Арсе-е-ений!!!

Я обернулся.