Барин

Прощались долго.

Генеральша удержала мою руку в своих пухлых ладонях:

— Анна Францевна, вашего кавалера извольте привозить. Без разговоров-с. Он у вас… — она поискала слово и нашла лучшее из возможных, — интересный.

Лизанька на прощание сунула мне руку по-мужски, лодочкой, и шепнула:

— А про штосс вы мне все одно когда-нибудь расскажете.

Швейцар захлопнул за нами дверцу, ударили полозья.

В карете Анна Францевна долго молчала, глядя в темное окно, где плыли фонари.

— Ну-с, — сказала она наконец. — Все хорошо и никаких кадетов в платье, слава богу. Но с Корфом ты дерзил.

— Я хвалил его остроумие, — попытался я съехать.

— Вот именно. — Она повернулась, и в темноте блеснул знакомый огонек. — Запомни, тебе покуда дозволительно — по молодости сойдет за простодушие. Кстати, Загряжским ты когда успел так прийтись?

— В поезде в Москву. Попутчицы.

— По-пут-чи-цы, — по слогам повторила Анна Францевна. — Вагон, стало быть. То-то Ольга Никитична глядит на тебя как на родного… — Она помолчала и заключила неожиданно мирно: — Хорошие. Пустоватые, но сердечные, а это нынче редкость.

— Анна Францевна. Дозвольте мне нынче ночевать в приюте.

— Это еще с чего? Ночь на дворе, — посмотрела она на меня с недоумением.

— Завтра суббота. У нас исповедь. — Я поглядел на нее ровно. — Батюшка наш строг, а на меня и без того косо смотрит: то в Москве пропадал, то по делам бегаю. Опоздаю к исповеди — выйдет ссора. А ссориться с духовником не хотелось бы.

Анна Францевна поглядела на меня долгим взглядом. Что она взвешивала — бог весть по итогу кивнула.

— Дело говоришь. С духовником ссориться — последнее дело. — И прибавила суше: — Степана с тобой отправлю, проводит.

Добравшись до Литейного, Анна Францевна велела Степану меня проводить, и на карете мы двинули уже в приют.

Приют встретил меня темными окнами, пришлось изрядно постучать в калитку, свидевшись с сонным Ипатычем, который костерил меня на все лады.

На чердаке было тепло, стая сопела на все лады. Я разделся в потемках и лег, слушая, как воет в трубе ветер.

Утро субботы пришло обычным порядком.

Только народ в приюте был тише, чем в другие дни, все вспоминали грехи и прикидывали, что говорить, а что нет.

— А сто, — шепотом спросил Яська, ковыряя кашу, — за утаенное сильно влетает?

— От батюшки не утаишь, — мрачно сказал Спица. — Он насквозь глядит.

— А я и не таю. Я забываю, — буркнул он.

И вот ударил колокол, созывая на молитву. Иона вел ее ровно, не спеша, только взгляд его нынче чаще обычного останавливался на наших рядах, а по окончании службы он не отпустил никого.

Сошел с возвышения, встал перед рядами и оглядел нас всех разом.

— Нынче исповедь, — сказал он негромко. — По одному, прочие — ждать в трапезной, не шуметь и готовиться. Подумайте каждый о своем, покуда ждете: с чем идете и что несете.

Он помолчал и поглядел на меня.

— Первым — Арсений.

По рядам прошел шепоток и стих. Орава потянулась вон из молельни.

Дверь затворилась за последним.

Мы остались вдвоем — я и Иона. И дрожащая дорожка света от лампады между нами — до аналоя, где ждали крест и Евангелие.

— Ну, раб Божий Арсений, — сказал Иона. — Подойди.