Барин

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Окружной суд навис над Литейным серой глыбой в целый квартал.

Сани еще не встали, а я уже разглядывал: три этажа казенного камня, ряды окон, у подъезда — вереница экипажей, от щегольских лакированных до захудалых ванек. Старый Арсенал вроде, мда, когда-то тут пушки лили, а теперь судьбы решают.

— Не робейте, Порфирий Кузьмич, — вполголоса напутствовал Марк Давидович, выбираясь из саней. — Держитесь бумаги, и все пройдет наилучшим образом.

Свищев не ответил, он был бледен до зелени.

Швейцар в ливрее с орлеными пуговицами отворил тяжелую дверь, внутри стоял гул.

Сотни голосов и шарканье ног по каменным плитам, хлопанье дверей, и над всем этим — эхо. Своды тут были высокие.

Мы сдали верхнее, и дальше тянулся коридор — не коридор, а целая улица под крышей.

Я шел и глядел.

Адвокаты во фраках со значками на лацканах проносились с портфелями и за каждым поспевал помощник с кипой бумаг.

Писцы шныряли с делами под мышкой — стопки в аршин, перевязанные бечевой, с сургучными нашлепками.

По лавкам вдоль стен сидели просители. Барыня в трауре с прошением на коленях. Купчина, взмокший, с багровой шеей. Мужики артелью — эти, видимо, ждали с ночи, глаза сонные. Старушка с узелком дремала сидя.

А потом навстречу нам провели арестанта, двое солдат и между ними серый человек в казенном. Шел он ровно, глядя перед собой, и публика на лавках провожала его глазами — кто с жалостью, кто с любопытством, кто отворачиваясь.

Свищев рядом издал горлом слабый звук и приотстал.

— Не отставайте, — не оборачиваясь, бросил Марк Давидович.

Крыло судебных следователей нашлось в дальнем конце, за поворотом: коридор поуже и потише, двери с двух сторон — высокие и с медными табличками.

У седьмой двери Марк Давидович остановился и сверился с бумажкой.

— Здесь. — Он повернулся к Свищеву и оглядел его. — Ну-с, Порфирий Кузьмич. С богом. Говорите как условлено: коротко и по существу, лишнего не прибавляйте. Спросят, отчего сразу не хватились, отвечайте: расстроен был, не до подкладки. И помните главное…

— Помню-с, — одними губами сказал Свищев.

— Вот и славно.

Свищев перекрестился — мелко, воровато, — одернул вицмундир и постучал.

— Войдите, — глухо донеслось из-за двери.

Створка затворилась за ним, и мы остались в коридоре.

— А мы? — спросил я, так как думал, что тоже зайдем.

— А мы, Арсений Иванович, будем заниматься самым тяжким делом из всех, какие есть. — Марк Давидович грузно опустился на лавку напротив двери и сложил руки на животе. — Ждать-с.

Я сел рядом.

Мимо прошел следователь — молодой, в вицмундире, с недопитым стаканом чаю. Потом прошуршала дама с зареванным лицом под вуалью. Марк Давидович сидел неподвижно, прикрыв глаза, и можно было бы решить, что дремлет, кабы не пальцы: они мелко, беззвучно барабанили по животу.

— Волнуетесь? — вполголоса спросил я.

— Помилуйте. — Он не открыл глаз. — Я в этих стенах не раз бывал, чего мне тут волноваться.

Пальцы забарабанили чаще.

— Просто, видите ли, Арсений Иванович… — Он помолчал. — Вся наша с вами работа нынче за той дверью. А туда закон не пускает. И там Порфирий Кузьмич рассказывает недоверчивому чиновнику сказку, от которой зависит свобода вашего Василия. И помочь ему я не могу ничем. Разве что молиться, а молюсь я, признаться, скверно.

Из-за двери донесся бубнеж. Голос следователя — ровный, с нажимом. Пауза. Тихий голос Свищева. Опять следователь.

Слов было не разобрать, только интонации, и от этого делалось хуже: воображение дорисовывало.

Я поймал себя на том, что сижу, стиснув набалдашник трости добела. Разжал пальцы и стал дышать медленней.

«Спокойно. Ты свое сделал. Все, что можно было посчитать, посчитано. Дальше — как ляжет».

Время тянулось медленно.

По коридору проволокли еще одного арестанта. Прозвенел где-то колокольчик. Барыня под вуалью прошла обратно — уже не заплаканная.

Наконец — через вечность, а по часам через сорок минут — дверь отворилась.

Свищев вышел задом, кланяясь в проем.

— … всенепременно-с, — договаривал он. — В понедельник, как изволили указать… честь имею-с…

Дверь захлопнулась.

Он повернулся к нам, и я увидел лицо. Мокрое, серое, с прилипшей ко лбу прядью.

Марк Давидович поднялся с лавки стремительно, как молодой.

— Ну-с⁈

— Принял… — Свищев промокнул лоб платком. Руки ходили ходуном. — Заявление принял. Только… — Он сглотнул. — Только допрашивал, господи прости. Час целый. Где лежали да как нашлись, да отчего сразу не хватился, да кто при том был… По три раза одно и то же спрашивал, только словами разными. И глядит, глядит… У меня чуть душа не вышла.

— А вы?

— А я как условлено-с. — В голосе Свищева впервые прорезалось что-то, похожее на гордость. — Одинокий, мол и запмятовал. Стою на своем.

— И чем кончилось?

— Велел в понедельник явиться. С часами-с. — Свищев глянул на меня коротко и тут же отвел глаза. — Осмотреть желают. С понятыми, по протоколу. И сказали… — он снова промокнул лоб, — сказали: ежели с вещью все сойдется, то он усмотрения к дальнейшему содержанию под стражей не находит.

Марк Давидович выдохнул — шумно, всей грудью.

— Голубчик вы мой. — Он ухватил Свищева за плечо и потряс. — Да вы герой!

Свищев неуверенно, криво улыбнулся. Похвалы ему, судя по лицу, не доставалось давно, и мы направились на выход.

На крыльце, на морозе, все трое подышали.

— Ну что, Арсений Иванович. — Стряпчий щурился, глядя на зимнее солнце, и был розов и благодушен. — Процедура пошла-с. В понедельник осмотр, и, даст бог, к вечеру ваш Василий будет хлебать щи на воле.

— А до понедельника? — уточнил я.

— А до понедельника, голубчик, ничего не делать. Ни-че-го-с. Не ходить к следователю, не слать записок. Дело катится — не толкайте его в спину, опрокинете.

«Ничего не делать. Ох, Марк Давидович. Легко сказать».

— Понял, — кивнул я.

— Вот и славно, и часы Порфирию Кузьмичу передать надо будет, только тихо. Пусть обвыкнется с ними за воскресенье. — Стряпчий поглядел на меня поверх очков, попрощался и отбыл.

Свищев топтался рядом, у колонны, — не уходил. Ждал. Понимал, видно, и сам, что разговор не кончен.

— Пройдемся, Порфирий Кузьмич.

Мы двинулись вдоль фасада, где публика поредела, к дальней колонне. Я огляделся: извозчики у своих саней, городовой на углу спиной, прохожим не до нас.

— Руку, — протянул я.

— Что-с?.. — не понял Свищев.

— Руку давай. Будто прощаемся, — тяжко вздохнул я.

Он неловко сунул мне ладонь. Я пожал ее, и часы незаметно перекочевали из моего кармана в его рукав. Он дернулся было глянуть.

— Не смотреть. — Я держал его руку и улыбался ему, как доброму знакомому. — Дома поглядишь. Спрячь и слушай сюда.

Свищев замер, часы утонули где-то в рукаве, и рука его мелко дрожала.

— Повторяю один раз. — Я говорил тихо, сквозь улыбку. — За часы отвечаешь головой. Не пропить, не заложить и не потерять. До понедельника из дому не выноси, никому не показывай, в гости никого не пускай.

— Да кто ж ко мне…

— Вот и славно, что никто. Обвыкнись с ними: заведи, поноси по комнате, в руках подержи. Чтоб в понедельник, когда следователь спросит, ты их из кармана доставал как свои. Понял?

Свищев сглотнул и кивнул.

— В понедельник сходишь, покажешь, подпишешь — и живи. А теперь ступай, Порфирий Кузьмич, и вот еще что.

Он уже повернулся — и застыл.

— После понедельника вещь вернешь. — Я глядел на него ровно. — Мне они дороги как память.

По лицу Свищева прошла целая гамма — от недоумения до понимания и от понимания до тоскливой покорности.