Барин

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Проснулся я от того, что хлопнула печная дверца. Шмыга, ежась в исподнем, подкладывал поленья. Чердак нехотя просыпался.

Спица сидел на матрасе и пытался продрать глаза. Сивый уже был одет и, послюнявив ладонь, приглаживал волосы. Упырь просто лежал и смотрел на стропила.

Яська спал как убитый в обнимку с кирпичом, который за ночь перебрался к нему на подушку.

— Мелкий. — Кот, зевая, толкнул его ногой. — Подъем. Молитву проспишь.

— М-м. Уйди.

— Встава-ай. Батюшка нынче злой, вчера с Сеней лаялся.

Один глаз тут же открылся и уставился на меня с живым интересом.

— А сто, плавда лаялся?

— Беседовали, — сказал я. — Подъем, орава.

Я спустил ноги с матраса и с минуту сидел, прислушиваясь к себе. Нога болела уже не так, как в первые дни, и это было прекрасно. Рука ныла ровно — заживала. Жить можно.

Умывались тут же, из ведра. Вода за ночь выстыла и обжигала так, что Яська верещал. Сивый умывался обстоятельно, по-крестьянски: шея, уши, затылок.

Вниз сошли всей гурьбой. Еще в кладовой учуяли запах с кухни, пахло кашей и молоком, и Яська на ходу тянул носом, как гончая.

— С пенками, — решил он мрачно. — Ненавизу пенки.

— Раньше и сухарю рад был, а нынче — ненавидишь, — потрепал я его по голове.

— Зато сало люблю.

Ввалились на кухню, расселись за столом. Девчата уже гремели котлами, и Даша через десяток секунд поставила передо мной миску — каша и впрямь была с пенками, Яська медленно засопел. Даша постояла рядом, повертела в руках полотенце и отошла к плите.

Яська тем временем сгреб свои пенки на край миски, воровато огляделся и спихнул их Шмыге, пока тот ворон считал.

— Во, — назидательно сказал Яська. — Каздому свое.

Доели, и тут ударил колокол, созывая на утреннюю молитву.

В молельне я встал на свое место, в заднем ряду. Яська опять молча втиснулся справа, на Васяново место, и вытянулся по стойке смирно.

Молитву Иона вел ровно, не спеша. Прошелся взглядом по рядам, на мне задержался на секунду дольше.

В коридоре после молитвы меня встретил словесник.

Шел он с двумя книгами под мышкой, серый, тихий, воротничок стоял криво. Увидел меня — остановился и наклонил голову.

— Здравия желаю, Арсений Иванович, — произнес он размеренно.

— Здравствуйте,Афанасий Петрович , — кивнул я. — Как вам наши воспитанники?

— Живые, — подумав, ответил он. — Шумные. Вчера на чтении один мальчик прятался за парту и плакал. — Он поправил книги. — Это хорошо, Арсений Иванович, где плачут над книжкой, там душа жива. — И пошел себе в класс.

«Ишь ты».

Феофилактович был на месте и, едва открылась дверь, поднял голову.

— Здравствуйте, господин директор. — Я сел и вытянул ногу. — Докладываю по порядку. Был вчера у Василия — держится крепко. Передачу снесли.

— Слава богу. — Директор снял пенсне. — А… видели его?

Я кивнул.

— Как?.. — Он подался вперед. — Арсений, свидания же по разрешению следователя. Я сам просил — и то не пустили… Неужто он разрешил.

— Владимир Феофилактович. — Я посмотрел на него. — Вы точно хотите знать — как?

Директор открыл рот и закрыл. Надел пенсне и сосредоточенно пододвинул к себе лист.

— Не хочу, — сказал он.

— Стряпчий готовит прошение прокурору. Я сейчас займусь нашим потерпевшим, а то, судя по всему, золотые часы никак не стыкуются с его жалованием.

Владимир Феофилактович покивал. Распрощавшись с ним, я поднялся на чердак и накинул пальто.

Чуть вдали приюта я заметил двоих: они внимательно на меня смотрели, — еле удержался, чтобы им не кивнуть, и от ворот взял ваньку.

— На Свечной, — приказал я, сам краем глаза наблюдая за двоими: один дернулся в мою сторону, но второй его придержал. Сани меж тем покатили по утреннему городу.

Свечной переулок оказался узким, темным и пах кошками.

Дом я нашел по облупленной цифре над воротами. У ворот скреб лед дворник — бородатый, с бляхой, в фартуке поверх тулупа.

— Обожди, — кинул я ваньке.

Подошел неспешно, барчуком: пальто нараспашку, трость, скучающий взгляд.

— Здорово, любезный, — обратился я к дворнику.

— Здравствуйте, барин. — Дворник разогнулся и оперся на пешню. — Чего изволите?

— Да вот хожу, приглядываюсь. — Я повел тростью вдоль фасада. — Маменька с папенькой квартиру ищут, поближе к гимназии. Велено мне глядеть по дороге. У вас как, сдается что?

— Сдается, как не сдаваться. — Он ожил: дело пахло жильцами, а жильцы для дворника — праздник. — На втором этаже четыре комнаты, двадцать два рубля. С дровами — двадцать пять. Чистая квартира, окнами на переулок.

— А во дворе? — уточнил я.

— Во дворе попроще. — Дворник махнул рукой вверх. — По третьему этажу да по четвертому — комната с кухней, десять-двенадцать рублей. Но это уж не для господ, это чиновный народ снимает, мелкота.

— Мелкота… — Я посмотрел на верхние окна и словно вспомнил. — Погоди-ка. У вас же тут, кажется, с папенькиной службы человек живет. В Казенной палате. Свищев, что ли?

— Есть такой, — с готовностью подтвердил дворник. — Порфирий Кузьмич. На четвертом, во дворе, вон его окошко, с геранью дохлой. А папенька ваш, стало быть, с его благородием по палате?

— По палате. — Я усмехнулся. — И почем он у вас стоит?

— Одиннадцать с полтиной. — Дворник доверительно понизил голос. — Только, барин, между нами: платит он через раз. За позапрошлый только отдал, хозяин уж выгнать грозил. Кухарки не держит, обед из кухмистерской по праздникам носит, а так, я думаю, всухомятку сидит. Белье прачке раз в месяц дает, я сам и таскаю.

— Небогато живет палата, — с участием покивал я.

— Да уж какое. — Он развел рукавицами. — Смирный жилец, тихий. Намедни только шум с ним был: воротился под хмельком, весь в снегу, шапку потерял. Кричал во дворе, что его убить хотели. — Дворник хмыкнул в бороду. — Кто его убивать-то станет.

«А часы — золотые».

— Ну, спасибо, любезный. — Я положил ему в рукавицу полтинник. — Жаль, для нас квартиры нет. Четыре комнаты — тесно, маменька привыкла широко.

— Понимаю-с! — Дворник просиял и сдернул шапку. — Заходите, барин, ежели чего. К весне поболе освободится.

Я вернулся к саням.

«Одиннадцать с полтиной за угол. Платит через раз. Обеды по праздникам. Такому золотые часы с крышкой и во сне не снились — такой их в окне у часовщика разглядывать боится».

Ванька дремал на облучке, где велено.

— На Мясную в Коломну.

Доехали за час, я вылез и расплатился, двинувшись к дому.

Знакомая черная лестница, третий этаж, тепло от дверей. Я поднял было руку постучать — и замер.

За дверью орали. В два голоса, во всю грудь, вперехлест — стоял такой бабий ор, что дрожала филенка. Один голос был Пелагеин, хриплый, знакомый. Второй — неизвестный, грудной, и слова в нем шли не наши: раскатистые, с клекотом, со звоном.

«Режут там кого, что ли?»

Я толкнул дверь. Не заперто — и прошел внутрь, пара шагов по коридору, и я оказался в комнате, которая сейчас была разделена занавеской.

Возле печурки, что заменяла плиту, друг напротив друга стояли двое. Пелагея — руки в боки, платок сбился, щербатый рот раскрыт на всю ширину, а напротив такая же чернявая баба лет сорока, сухая, смуглая, в цветастой шали поверх темного платья. Она тоже держала руки в боки и тоже орала, отчего серьги у нее ходили ходуном.

— … а я тебе говорю: сначала мясо, потом лук! — гремела Пелагея.

— Но! Но-но-но! — Чернявая замахала пальцем перед ее носом. — Примеро себойя! Лук! Лук примеро, качорра!

— Сама ты качорра!

— Кьен? Йо! Вейнте аньос на камбузе!