Барин

Глава 6

Глава 6

Глава 6

Молельня опустела, шаги стихли за дверью. Иона сошел с возвышения и встал напротив.

— С возвращением, Арсений. Панихиду отслужил?

— Отслужил, батюшка. Крест поправил, оградку велел подновить к весне. Деньги при церкви оставил, с запиской — написать им можно, подтвердят, — ровно произнес я.

— Верю, — кивнул он и, заложив руки за спину, прошелся вдоль аналоя. — А я, покуда ты ездил, все думал, — заговорил он, не глядя на меня. — Про тебя думал. Молишься исправно, крестишься вовремя, поклоны кладешь. А душа при этом где витает — бог весть, и слухи про тебя ходят, Арсений. Нехорошие слухи.

— Люди болтают, батюшка. Не могут без этого, — кротко ответил я ему.

— Болтают. — Иона остановился. — Только дыма без огня не бывает. Говорят, добро твое неправедное. Что таскал ты сюда до меня всякое, чему в приюте взяться неоткуда. В писании сказано: не укради.

«Ага. Вот и понеслось».

Я кивнул, спокойно и покладисто, да перешел в атаку.

— Верно сказано, батюшка. Только я и не крал.

Иона медленно поднял бровь.

— А ежели бы крал — сидел бы нынче за решеткой, как Василий наш. — Я глядел ему прямо в глаза. — Полиция свое дело знает крепко: чуть что — хвать и в каталажку. Сами видите, как оно скоро делается, а я хожу вольно. Стало быть, либо полиция разом ослепла, либо врут люди.

— Полиция, — глухо повторил Иона.

— А что добро носил — было, — продолжал я, не давая ему собраться. — Только вас тогда, батюшка, тут и в помине не было, а сказать можно все что угодно. Жрать нечего тут было, еще немного — и разбрелись бы кто куда, а добыл, и ели все — и никто не спрашивал откуда. А нынче, сытые, вспомнили и виноватого ищут. Либо запамятовали, как оно было, либо паскудничают.

— Не суди, — грозно глянул на меня Иона.

— И в мыслях нет. Я к тому, что судить меня надо было тогда, за столом. А не теперь, из-за угла. — И серьезно глянул на него.

Иона молчал, долго, и желваки у него ходили.

— Складно говоришь, — произнес он наконец. — Всегда складно. В том и беда твоя: у тебя на всякое слово Божье свое словцо припасено. — Он выдержал паузу. — А человека кто до полусмерти избил? В этих стенах, при детях. Это я уже при мне было, Арсений.

— Было, — не стал отпираться я. — И за что — вы тоже, поди, знаете. Весь приют знает. Он ребенка увечного за руку калечную на весу держал и потешался. Я и нынче так же поступлю! — с вызовом глянул я на него.

— «Мне отмщение, и аз воздам» — Господь сказал, — протянул Иона.

— Так то отмщение, батюшка. А я не мстил, я пресек.

Свечи трещали, Иона молчал.

— А вы расскажите, чего еще про меня говорят. — Я чуть подался вперед. — Кто и что видал. Я на всякое отвечу.

Вот тут я его ловил, и он это понял.

— Исповедь не для того, чтобы доносчиков искать, — отрезал Иона.

— Так то исповедь. — Я развел руками. — На ней и расскажу. Все, что надобно, как обещано, а сейчас-то чего вполовину: и не служба, и не исповедь, и не суд.

— В субботу, — сказал он. — После вечерни. И сполна, Арсений. Половинок твоих я в этот раз слушать не стану.

— Как на духу, батюшка, — перекрестился я.

— Ступай, — перекрестил он меня и отвернулся к аналою — разговор был окончен.

Я вышел и притворил за собой тяжелую дверь.

«Мда уж, поговорили по душам», — мелькнуло в голове.

Стучат на меня и стучат складно: про унтера, про старое добро — все правда, все было. А про парней и чердак — ни звука, или, может, он это приберег?

Стало быть, ходит стукачок понизу. Видит, что во дворе делается, слышит, что малышня болтает. И наверняка он Ионе не доносит, а душу изливает. Значит, шепчет ему кто-то из богомольных. Ходит на все службы, свечки ставит и язык без привязи. Сокрушается, вздыхает: ох, батюшка, грех-то какой видал…

«Говорливый и набожный. Таких у нас в приюте — по пальцам. Найдем и устроим тебе, милок, отдельную исповедь», — подвел я итог.

Наверху меня ждали.

Чердак встретил теплом, стая сидела кругом у печки, и посреди круга на перевернутом ящике стоял остывающий чайник.

Кот поднялся первым.

— Ну?

— Сперва вы. — Я доковылял до своего матраса, сел и вытянул ногу. — Рассказывай, как все прошло.

Кот присел обратно на корточки и начал — ровно, по порядку, как всегда.

— Пришли и сели, как ты велел: я у стены, Спица у двери, Упырь на улице. Народу в «Якоре» немного было, середина дня. Грек на месте.

— Как он? — тут же спросил я.

— Спокойный. — Кот пожал плечами. — Сидит за своим столом, в углу. Четки крутит да чаи гоняет, никуда не торопится.

— Люди при нем?

— Ага, были, но не те, что тогда. Другие. — Кот прищурился, вспоминая. — Один молодой, вертлявый, все по залу шнырял. Второй в летах, сидел у окна и на улицу глядел. Шрамованного не видали.

— Кто-то приходил к нему? — продолжил я расспрос.

— Разные ходили, человек шесть было. — Кот стал загибать пальцы. — Купчик какой-то, толстый, в лисьей шубе — этот долго сидел, торговались о чем-то, руками махали. Мужик простой, мастеровой с виду, принес сверток, забрал деньги и ушел. Двое чернявых, с этими Грек по-своему лопотал. Бабка старая с корзиной, и половой ему все подносил да уносил.

— Кому он деньги давал, у кого брал?

— Купчику давал. Пачку, я видел, как отсчитывал. У чернявых брал. — Кот качнул головой. — Обычный день у него, Сеня. Торгует человек.

— Дальше чего было?

— К вечеру, уже в сумерках, поднялся и вышел. Мы за ним. — Кот кивнул на Спицу. — Тут он пусть.

Спица подался вперед. Ссадина на скуле при печном свете казалась чернее.

— Он на угол вышел, а там его сани ждали, — зачастил он. — Не извозчик, свои сани, с кучером. Люди его с ним поехали. Я ваньку хвать — и за ним, велел не гнать, поодаль держаться. Он по Садовой, потом через Обводный и к Нарвской заставе повернул. Там уже глухо, фонарей нет, ванька мой уперся — не поеду, говорит. Я слез и пехом еще квартал. — Спица шмыгнул носом. — Дальше не пошел, Сень. Я один, но направление верное: за заставу ехал, к Тентелеву.

— Молодец, что не пошел, — кивнул я.

Спица моргнул — ждал, видно, другого.

— Все правильно сделали. Все трое. — Я оглядел парней.

«Тентелево. Дом за старой мыловарней. Стало быть, логово он не сменил».

Я прикрыл глаза, вспоминая. Промерзшая Екатерингофка, кирпичные трубы, двор за глухим забором. Грек этот двор держит не первый год, и место выбрано с умом, случись чего — уйти можно легко…

— Сеня, — не выдержал Кот. — Чего у тебя с Греком?

Стало тихо, даже Яська, ковырявший свой кирпич, замер.

— В Москве меня резать пытались, — сказал я буднично.

Чердак выдохнул разом.

— Как — резать⁈ — Спица аж привстал.

— Ножами, Спица. Как еще режут? — хмыкнул я, и губы скривились.

— А ты?..

— А я, как видишь, тут сижу. — Я поднял перевязанную руку. — Повезло мне, считай.

— Это все килпис! — звонко выпалил Яська и вскинул его над головой. — Волсебный! Он тебя убелег!

— Кирпич я на другой день добыл, клоп, — улыбнулся я ему.

— Все лавно! — Мелкий прижал сокровище к груди и насупился так, что спорить с ним никто не стал. — Он загодя действует!

По чердаку прокатился смешок и тут же стих.

— А Грек тут при чем? — тихо спросил Кот.

Он уже понял. По глазам было видно — понял, просто хотел услышать.

— А при том, что в Москве я ходил по его адресам. — Я говорил ровно, без нажима. — И кроме него, ни одна душа в Петербурге не знала, где я и с чем. Да и потом кой-чего слышал.

Печка потрескивала.

— Сука, — выдохнул Спица.

— Кончать его надо, — глухо сказал вдруг Шмыга, и сам, кажется, удивился, что произнес это вслух.