Игрок

«Вставай. Вставай, тварь. Тут ляжешь — тут и останешься».

Сверху неслись крики и как ломали уже дверь квартиры!

Я поднялся, наступил — и чуть не сел обратно: нога подламывалась, но держала хоть как-то. Значит, не сломал, подвернул.

Припадая и волоча ногу, вцепившись в вещи я заковылял.

Через двор, в проем меж домов, в темень. Пот выступил на лбу, несмотря на мороз. В ушах звенело, но я шел, сцепив зубы.

Сзади раздались новые крики, видать пошли в погоню, через два двора крики стихли.

Я привалился к стене в густой тени и начал хватать ртом морозный воздух. Руку дергало в такт сердцебиению, нога пульсировала огнем.

Дав себе пару секунд роздыха, я оттолкнулся от стены и заковылял, но — свернув в очередной проулок — встал.

Трое.

Стояли поперек прохода — не ждали меня, просто вышли навстречу, — но я узнал их сразу, всех троих, и внутри екнуло от чистой, злой нелепицы.

Гнилозубый. Здоровый в треухе. Молчун.

«Да быть не может. Вся Москва из десяти рож состоит, что ли?»

Гнилозубый узнал меня первым. Оскалился — нос сидел криво, свернутый.

— Гля-кося, — просипел. — Кто пожаловал, а я уж не чаял…

Ждать я не стал. Рука нырнула под армяк, выдернула ствол. Навел на гнилозубого, потом на здорового, потом опять.

Они замерли и начали переглядываться.

— Ну что, — сказал я устало.

Гнилозубый попятился.

— Второй раз на те же грабли. В прошлый раз я вас пожалел. — Я повел стволом. — Нынче не в духе.

Они молчали. Здоровый косился на дуло — прикидывал, не блефую ли, я видел эту работу мысли на тупой роже.

И тут понял: стрелять нельзя, наверняка сбегутся Хватовы шакалы, что рыщут по дворам: услышат — и придут на звук.

Я опустил ствол и заговорил иначе — деловито.

— Заработать хотите? По легкому.

Троица переглянулась.

— Чего? — насторожился гнилозубый.

— Дело есть. Разузнать про одного. Хозяин Сибири — слыхали? Все нароете — а после доложите Хвату.

Слово «Хват» я уронил небрежно и оно сработало.

Гнилозубый осел.

— Ты че, паря… ты че… ты с Хватом, что ли?

— С ним самым самым!

Только что стоял битый пацан, добыча, — а теперь выходило, за пацаном сила, артель, каторжный сброд.

Я выудил рубль, кинул под ноги гнилозубому.

— Нароете еще рубль, а теперь брысь.

Гнилозубый сгреб подачку из снега, попятился кланяясь, потом все трое потрусили прочь, оглядываясь.

— Ты звиняй, паря мы ж того не знали же… Мы ж к Хвату со всем уважением то, значится, — и они попятились, оставляя меня одного.

«Побегайте для покойника. Докладывайте Хвату, которого черти на сковородке переворачивают. А пока разберетесь — я уже буду далеко».

Я заковылял дальше.

До дедовой конуры добрался на одной злости.

Ввалился под знакомый визг в знакомую вонь.

Дед был на месте. Поднял голову — здоровый глаз полез на лоб.

— Мать честная… — Спицы застыли. — Живой⁈

— Живой, — выдохнул я и сполз на приступок у стены. Нога, сверток, кровь — все разом навалилось, и я просто сел, ноги подкосились сами.

Старик смотрел — на серое лицо, на перемотанную окровавленной тряпкой руку, на ногу, вытянутую перед собой.

— Неужто… — тихо. — Неужто помер?

— Дошел, батя, — сказал я. — Дошел и вышел.

Он замолчал, долго смотрел, а потом медленно кивнул.

— И правильно, что вышел. Не всякий оттуда выходит.

Я перевел дух.

— Ткани дай, — сказал я. — Чистой, какая есть. Руку перемотать и водки уж поди найдётся.

Он вытащил лоскут — не бог весть какой, но лучше того что было, а потом с кряхтением и кувшин с водкой поставил. Я размотал старую тряпку, порез открылся — длинный, на тыльной стороне ладони глубокий до мяса. Повезло. Набрав из кувшина водки в рот, я с делал маленький глоток, а потом на руку тут же защипало.

Перемотал заново, туго. Пальцы слушались плохо — дрожали.

— Батя, — сказал я, затягивая узел зубами. — Запомни меня. Я — Пришлый из Питера. Или Тропарев так тоже можно.

Дед поднял бровь.

— Помощь понадобится — весточку передать, схорониться кому, дело какое — найдешь меня через людей. Скажут от тебя. Помогу, за мной не пропадет.

Старик прищурился.

— Щедрый ты, сынко — хмыкнул он. — А сам-то… — Он оглядел меня. — Хват-то как? Смотрю тебя приголубил.

Я поднял глаза.

— Нет больше Хвата, — оскалился я. — И банды его считай, нет. Разбредутся кто куда — не сегодня, так завтра.

Дед застыл.

Спицы выпали из рук — стукнули об пол, он и не заметил. Здоровый глаз впился в меня, и в нем медленно проступала оторопь.

— Ты… ты че несешь, паря. Хвата… Двадцать рыл под ним. Каторжные…

— Было батя, — сказал я. — Было, пока Пришлый не пришел.

— Да как же ж так то… — протянул он и упал на свой табурет, и замер, а потом глянул на уже иначе.

Я откинул голову к стене, прикрыл глаза, в голове гудела мысль

' А что с золотом-то делать? Я же ради этого его привез'