Игрок

— Бежишь? — наконец спросил он.

— Не твое дело.

— Верно, — согласился старик. Помолчал. — Не мое.

И поднялся с табурета, двигаясь неожиданно проворно для скрюченного. Прошелся вдоль веревок, пошарил, дернул что-то с крюка.

— Вот. Армяк. Овчина драная, воняет — сил нет, зато теплый.

Швырнул на прилавок.

Я схватил, развернул. Овчина и вправду была страшная: свалявшаяся, лысая местами, с черными подпалинами, рукав держался на честном слове. Вонь от нее шла такая, что глаза заслезились.

«Идеально».

— Беру.

— Шапка. — На прилавок шлепнулся ком меха, не понять какого зверя, с оторванным ухом. — Вшей вроде нет. Хотя — может, и есть.

— Беру.

— Порты?

— Давай.

Он кинул. Штаны были с прорехой на колене.

Я скинул сапоги, натянул порты поверх своих брюк — сели мешком, но так и надо, — влез обратно в сапоги, притопнул.

— Нож, — сказал я, застегивая армяк на единственную пуговицу.

Старик посмотрел на меня.

— Нож?

— Простой.

Он нырнул под прилавок, погремел там, выложил три штуки.

Я оглядел. Первый — новый, с наборной ручкой. Слишком хорош, такой на Хитровке заметят. Второй — гнутый, ржавый, дрянь. Третий — обычный: деревянная рукоять, черная от рук, лезвие сточенное, но острое, с хорошей заточкой.

Я взял третий, попробовал большим пальцем.

— Этот. Теперь тряпку давай. Дерюгу какую. И веревку.

Старик выудил из угла кусок мешковины, бросил моток бечевки.

Я расстелил мешковину на прилавке, положил трость.

И вот тут старик подался вперед.

Он смотрел, как я заворачиваю серебряного волка в дерюгу, как обматываю, как затягиваю бечевку — виток за витком, плотно, чтоб ничего не проступало. Здоровый глаз у него блестел.

— Хорошая вещь, — тихо сказал он.

— Хорошая, — согласился я, не поднимая головы.

— Продай.

Узел затянулся. Я поднял глаза, и мы посмотрели друг на друга через прилавок.

— Пять рублей дам, — сказал старик. — Сразу. Наличными.

«Ах ты, хитрый черт».

— Не продается.

Старик пожевал губами.

— Десять.

— Не продается.

Он вздохнул — притворно горестно — и вдруг усмехнулся беззубым ртом.

— Ну и правильно. Ну и не отдавай. — Он снова сел на табурет, взялся за спицы. — С палкой оно спокойнее. Особенно там, куда ты идешь.

Я не ответил.

«А ты не дурак, дед. Все понял».

Расплатился я быстро. Старик заломил рубль за все: за армяк, за шапку, за порты, за нож, за тряпье, — а красная цена этому барахлу была двугривенный. Я ссыпал на прилавок мелочь.

И вдруг остановился. Пальцы сами придержали три монеты.

«Стоп».

Нищий без гроша — это никто. А нищий с медяком — уже человек, такому и налить можно, и рассказать чего.

Я сгреб обратно три монеты — гривенник да два пятака — и сунул в карман штанов.

«Вот теперь порядок. Не богач, но и не голодранец».

Старик пересчитал медь корявым пальцем, кивнул.

— В расчете.

У окна стекло было черным от пыли, а на подоконнике лежал слой копоти и грязи в палец толщиной.

Я подошел, провел ладонью. Пальцы стали черные.

Присел, задрал полу армяка и прошелся ладонью по сапогам. Раз, другой. Втер грязь в кожу, в блестящие голенища, в аккуратный рант, и хорошие барские сапоги на глазах превратились в черт знает что. Потом по коленям. Еще раз к окну, еще ладонь грязи — по рукавам, по груди армяка, чтоб овчина не просто воняла, а и выглядела как надо.

Я выпрямился и оглядел себя.

Оборванец. Драный армяк, шапка с оторванным ухом, сапоги в грязи. За плечом сверток в мешковине, перевязанный бечевкой.

«Вот теперь снова Заморыш».

Что-то шевельнулось в груди — гадкое, знакомое.

«Как никуда и не девался».

Я стиснул зубы. Некогда. Пошел к двери.

— Эй, — окликнул старик.

Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, вязал, на меня не смотрел.

— Ты сапоги-то, — проскрипел он в спицы, — сапоги береги. По ним и признают. Грязь-то сотрется. И не гляди никому в глаза. Понял? Голову вниз держи.

Я постоял секунду.

— Спасибо, дед.

— Пошел вон, — беззлобно сказал старик и отвернулся к своему вязанью.

Я толкнул дверь плечом и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо, и я двинулся к переулку.

Ноги сами вспомнили: шаг стал короче, шаркающий, будто и не идешь, а ковыляешь по делу — незначительному и никому не интересному. Спина ссутулилась. Сверток с тростью я перехватил под мышку, прижал.

Сани уже отъехали — извозчик, не оглядываясь, гнал прочь, в сторону приличных улиц. Правильно делал.

Я двинулся к переулку, и Хитровка приняла меня. Шел, и никто не поворачивал головы. Я был свой, такой же, как все: еще один драный армяк, еще одна ссутуленная спина, еще один никто. И это ощущение, знакомое до тошноты, накрыло меня разом.

Ноги хлюпали по черной жиже. Снег тут был не снег: утоптанный, перемешанный с золой, с помоями, он чавкал.

Я поднял глаза на секунду, коротко.

У самой земли, вдоль фундаментов, чернели дыры — входы в подвалы, и из одной, прямо на моих глазах, выполз человек. На четвереньках. Постоял, качаясь, потом поднялся и побрел, держась за стену.

Мимо прошли двое — молодые, крепкие, в добротных полушубках. Эти шли иначе: прямо, вразвалку, не сторонясь. Хозяева. От них шарахались, и я вжался в стену, пропуская.

У стены сидел старик — просто сидел на снегу, ноги вытянув, и смотрел в никуда. Одна нога у него была голая, босая, синяя, распухшая. Вторая — обрубок, замотанный в тряпье.

«Котлы, — вспомнил я слова извозчика. — Спят у горячих труб, а мясо жжет, и с мороза не чуешь. Проснешься — а ноги нету».

Старик не просил, не тянул руку. Он просто сидел и ждал, и чего он ждал — было понятно.

Меня передернуло.

Иди, Сеня.

Переулок вилял. Я шел быстро — насколько можно идти быстро, не привлекая внимания, — и взгляд мой шарил по спинам.

Драное пальтишко. Ссутуленный. Приволакивает ногу.

Где?

Мимо проковыляла баба с ведром, и я едва не столкнулся с ней, она обложила меня матом — привычно, беззлобно — и пошла дальше.

Где ты, гнида?

Сердце застучало быстрее.

«Упустил. Упустил, дурак. Пока с дедом…»

И тут я его увидел. Впереди, шагах в сорока: та же спина, та же семенящая походка, боком, с подволакиванием.

Он остановился у низкой двери, огляделся — коротко, дергано, все той же трусливой оглядкой — и юркнул внутрь. Дверь хлопнула.

Я замедлил шаг, прошел мимо, не останавливаясь и не глядя, добрался до угла. Постоял, будто отдыхая, привалившись к стене.

И только тогда обернулся.

Дверь была низкая, врезанная в подвал, три ступеньки вниз. Над ней болталась доска, на которой кто-то намалевал не то чайник, не то самовар, не разобрать. Из щелей валил пар.

Харчевня. Едальня. Обжорка — как их тут кличут.

Изнутри доносился гул: голоса, стук, чей-то смех, кашель.

Я поправил шапку, сгорбился еще сильнее, перехватил сверток — и пошел к двери.

Внутри жара стояла густая, влажная, и в ней плавало все разом: чад от печи, вонь кислой капусты, дешевого табака, перегара, мокрой шерсти, немытых тел. Дышать можно было только ртом, и я так и делал, но все равно к горлу подкатывало.

Низкий потолок в копоти. Пол земляной, притоптанный, местами лужи. Столы длинные, некрашеные, залитые, и скамьи.

Народу — битком. Сидели плечом к плечу, локоть в локоть: хлебали из мисок, стучали ложками, орали, спорили. Кто-то спал, уронив голову на стол, кто-то в углу сдавал карты, двое у стены пили молча, глядя друг на друга.

На меня посмотрели. Не все — пара голов повернулась, лениво, без интереса. Еще один драный, мало ли таких. Отвернулись.