Игрок

— Складно. — Она прищурилась. — А продал бы за десять — и купил бы себе вдесятеро краше.

— Купил бы, — согласился я. — Да только купленный — он купленный и есть. А этот — мной взятый, считай, в бою. Разница-то, Анна Францевна, вся в ней.

Опекунша чуть склонила голову — то ли соглашалась, то ли примеряла мои слова на себя.

— К тому же… — Я усмехнулся уголком рта. — Продай я его нынче полковнику — думаете, простил бы он или его сынок? Как же. Что так враг, что этак. А коли все одно врагом — так пусть уж без перстня остается. Хоть память мне.

Анна Францевна смотрела на меня долго. Потом покачала головой — медленно, будто сама себе дивясь.

— А ведь верно рассудил, — проговорила она тихо. — Что так, что этак. — И, помолчав, добавила: — Пугаешь ты меня иной раз, бесенок. Иногда дурень дурнем, а иной раз…

Я скромно опустил глаза.

Она вдруг снова оживилась, подалась вперед, и в глазах заплясал огонек:

— А число-то. Семь тысяч пятьсот тридцать три. Ну, признайся уж — отчего именно столько? Все голову ломаю.

Я не удержался. Дернул губой.

— А по десятке, Анна Францевна. За каждый смешок в зале. В мою сторону, покуда я там сидел да карты метал. — Я развел руками.

Секунду она глядела на меня — а потом расхохоталась. По-настоящему, звонко, откинув голову, так, что колыхнулись серьги. Смеялась долго, до слезинки в уголке глаза, промокнула ее платочком.

— За смешки! — выговорила она, успокоившись. — Ох, уморил. По десятке…

И тут же оборвала себя. Согнала веселье. Покачала головой.

— Бесенок ты, Арсений. Как есть бесенок. — Она вздохнула. — Ладно. Оставим полковника. Есть о чем и посерьезнее потолковать. О дороге.

Она поднялась, прошлась к бюро, отомкнула ящичек.

— Слушай меня внимательно. Москва не Петербург. Тут за тобой мое имя да мой пригляд, а там ты сам по себе, с одним французом. — Она достала несколько запечатанных конвертов. — Вот письма. Держи их при себе, в дороге не потеряй.

Я принял конверты. Плотная бумага, восковые печати с ее вензелем.

— Эти два — на крайний случай, — продолжала она, откладывая их отдельно. — Ежели в Москве стрясется беда, ежели прижмут или деньги выйдут, или еще что — придешь по адресу на обороте. Люди верные, старой дружбы. Покажешь письмо — помогут, не откажут. Но по пустякам не беспокой, слышишь?

— Понял, Анна Францевна.

— А вот это, — она подала третий конверт, потолще, — не на крайний случай. Это ты передашь непременно. Другу нашей семьи, Модесту Аполлоновичу. Адрес внутри. Человек он… нужный. И тебе полезно будет свести с ним знакомство. Отдашь письмо, посидишь, коли пригласит, покажешь себя воспитанным юношей. Не бесенком. — Она глянула строго. — Воспитанным. Уразумел?

— Уразумел. — Я спрятал конверты во внутренний карман. — Все исполню.

— То-то. — Она смягчилась. — Ну а прочее уже в дороге обдумаешь. Панихиду закажи честь по чести, крест поправь, на матушкиной могиле постой. Оно и для души, и для виду не худо. А теперь ступай. Комнату тебе приготовили, отдыхай. Утром рано вставать.

Степан проводил меня наверх, в уже знакомую комнату. На стуле у кровати уже разложено было дорожное: рубашки тонкого полотна, сорочки, воротнички, темный сюртук. Все новое, впору, по мерке.

Я провел ладонью по стопке сорочек. Мягкие, крахмальные.

«Ишь, обрядили. Из заморыша — в барчука».

Разделся, лег. Простыни прохладные, чистые. Уснул не сразу — ворочалась в голове и Москва, и золото в двойном дне, и полковник с белым от бешенства лицом. Но усталость взяла свое.

Утро пришло серое, стылое. Степан разбудил затемно, помог одеться, снес вниз саквояж, а там и завтрак подоспел. Дюбуа явился к самому выезду — прилизанный. Увидев меня, он одобрительно поджал губы:

— О-о. Совсем иной вид, мсье. Не стыдно и в вагоне показаться.

— Твоими молитвами, — буркнул я.

До Николаевского добрались в двух экипажах: я с Анной Францевной, Дюбуа с поклажей следом. Вокзал встретил гулом, паром, лязгом: толчея, носильщики с тележками, гудки, звонки, крики разносчиков. Дюбуа отправился разбираться с багажом и билетами, а мы с опекуншей остались на перроне, у края, где потише.

И вот тут, скользнув взглядом по толпе, я их приметил.

У дальней колонны, за спинами провожающих, жалась кучка знакомых фигур. Кот — руки в карманах, кепка надвинута. Рядом Спица, Шмыга, Васян, Сивый, Бяшка, долговязый Упырь на полголовы выше прочих, даже Грачик был. И между ними, ерзая, вертелся Яська.

Пришли. Провожать пришли, чертенята. Не подходят — стоят в сторонке, зыркают. Пробрались как-то мимо охраны.

Что-то теплое царапнуло в горле. Я едва заметно качнул им головой — вижу вас.

И тут Яську прорвало.

Клоп сорвался с места, прошмыгнул под локтем у какой-то дамы и вылетел прямо на меня.

— Сень! — выпалил он, задрав голову. — Сень, ты пло килпич не забудь! Волшебный! Уговол же!

Дюбуа, как раз воротившийся с билетами, застыл с открытым ртом. Перевел ошарашенный взгляд с мальчишки на меня, с меня на Анну Францевну — ничего не понимая.

— Кирпич? — выдавил он. — Quel brique?..

А Анна Францевна прикрыла рот ладонью в перчатке — и я увидел, как плечи ее дрогнули. Явно признала Яську, такого не забудешь. Она смеялась. Тихо, беззвучно, одними глазами, но смеялась — искренне, живо.

«Ишь ты, ожила. А то в первый раз, как в приют пришла, — сухая, как цапля, вся в черном шелке, будто и не живой человек, а статуя надгробная. А тут — на́ тебе».

— Не забуду, — сказал я Яське серьезно, присев на корточки, чтоб вровень. — Уговор дороже денег. Самый волшебный отколупну. А ты Кота слушай да носа зря на улицу не суй. Понял?

— Понял! — Яська просиял во весь щербатый рот. — Ты токо возвлащайся сколей!

— Вернусь. — Я потрепал его по вихрам и легонько развернул за плечо. — Беги, нельзя тебе тут.

Клоп кивнул, стрельнул глазами на грозного Дюбуа и порскнул обратно в толпу — к колонне, где его встретил подзатыльником ухмыляющийся Спица. Кот приподнял два пальца к козырьку. Я качнул головой в ответ.

Ударил станционный колокол. Пронзительно, длинно засвистел паровоз, и состав, окутанный клубами пара, тяжело подполз к перрону, лязгнул сцепками, встал.

— Ну, с богом, Арсений. — Анна Францевна повернулась ко мне, и лицо ее снова было спокойным, только в глубине глаз еще дотлевала та живая искра. — Веди себя достойно. Письма не потеряй.

— Постараюсь, Анна Францевна. — Я поклонился ей коротко, с достоинством. — Благодарю. За все.

— Ступай, ступай. — Она махнула перчаткой. — Вон, кондуктор уж зовет.

Кондуктор у вагона первого класса и вправду поглядывал на нас, придерживая часы. Дюбуа уже суетился у подножки.

Я подхватил трость, кивнул опекунше в последний раз и шагнул к вагону. Кондуктор мазнул взглядом по билету, козырнул, посторонился.

Нога встала на железную ступеньку. Я поднялся в тамбур, обернулся: Анна Францевна на перроне, у дальней колонны, стая, махавшая мне вразнобой.