Когда расцветёт сакура

13. Начало пути

— Йоко-химе. Дело в моей невесте.

Я в испуге отпрянула назад и спиной неловко задела торчавшую ветку. Листва на кустах, в которых я притаилась, зашелестела — оглушительно громко, словно намеренно указывая на меня. Руки покрылись мурашками, в горле пересохло и, затаив дыхание, я застыла на одном месте, сжавшись в комок и жалея, что я не могу исчезнуть совсем.

— Что такое? — до меня донесся вопросительный голос Такеши Минамото.

Теперь я не могла их видеть и не могла наблюдать за мимикой, чтобы понять эмоции. Мне оставалось лишь гадать.

— Показалось, — отозвался Таро спустя бесконечное долгое ожидание, наполненное напряженной тишиной и отчаянным стуком моего сердца. — Если позволишь, я бы договорил уже в доме. Становится холодно.

Если Такеши и удивился этой просьбе сына, то вслух ничего не сказал. Они вообще не обменялись больше ни одним словом, и вскоре до меня донесся плеск воды и шорох купальных простыней. Я тихо, облегченно выдохнула и решилась оторвать щеку от земли, к которой я припала, стоило Таро насторожиться.

Когда вокруг стихли все звуки, я выждала еще некоторое время перед тем, как окончательно распрямиться. Онсэн был пуст. Ничто не напоминало о том, что лишь недавно в нем вели разговор отец и сын.

На негнущихся, дрожащих ногах я бросилась прочь, вглубь сада, спеша к Саюри. Ждет ли она меня? Бедняжка, наверное, тоже умирала от страха: одна, глубокой ночью, в темноте, среди жутких, незнакомых звуков.

Нет, она точно заслужила свой черепаховый гребень.

Когда я показалась на тропинке, Саюри едва не накинулась на меня с объятиями и остановилась в самый последний момент, все же вспомнив о приличиях. Я тоже была безумно рада ее видеть. Те минуты дичайшего страха, когда я ждала, что вот-вот над моей головой разойдутся ветви кустов, и я услышу громовой голос Такеши Минамото, которым он вынесет мне приговор, перевернули в моем сознании все с ног на голову. Только тогда я по-настоящему осознала, что задумала и чем это могло для меня обернуться. Все же порой мне было трудно поверить в происходящее, и я словно относилась к жизни, как к игре.

Чудовищная, чудовищная ошибка.

В этой игре травят и убивают людей. В этой игре мне снесут голову одним ударом катаны, и самурай, занесший меч, даже не поморщится, если будет на то приказ его господина.

— Госпожа! — Саюри сжала мои руки, что было против всяких правил, и решительно потянула меня за собой: подальше от темного, мрачного сада; подальше от онсэна и опасности.

— Я думала, что умру от страха, госпожа, — пожаловалась она, когда впереди показались знакомые очертания главного дома поместья.

К тому моменту сердце уже перестало бешено колотиться, и я вернула себе зачатки хладнокровия.

— Все закончилось хорошо, — неуверенно утешила я служанку, сцепив в замок пальцы.

А я так и не узнала самого важного. Что собирался рассказать отцу Таро? Что со мной не так?..

Самым неприятным во всей ситуации было то, что я сама могла бы назвать с десяток своих проблем, которые могли бы заставить Таро насторожиться. Их было немало, и ни одна не осталась для него незамеченной.

Тут я была уверена, Таро не был ни слепцом, ни глупцом.

Боже мой!.. Ко мне внезапно пришло четкое осознание, что моя жизнь висит на волоске, на тонкой нитке, которую я самостоятельно зачем-то пытаюсь разорвать последние дни…

Ночью, конечно же, я почти не спала. После испытанного страха не могла заснуть ни я, ни Саюри, и потому я решительно поднялась с футона прямо с восходом солнца. Впрочем, многие слуги и самураи также не спали в столь ранний час: заканчивали последние приготовления перед скорым отъездом.

Завтракала я, как и ужинала, в своей комнате в одиночестве. Я бы вознесла молитву богам за такой подарок, если бы знала, какую. Мне предстоял долгий путь до дворца сёгуна в Камакуре вместе с семьей и Минамото, я еще успею сполна насладиться компанией братца и двоюродной сестры.

Вскоре после завтрака мы собрались снаружи главного дома поместья, где официально попрощались с Наоми Минамото: она не будет сопровождать в пути мужа и сына. Женщина выглядела бледной, но ничего больше не выдавало в ней волнения, которое она, я была уверена, испытывала.

Она поклонилась сёгуну, который вскоре после этого ушел, чтобы отдать самураям приказы, и обменялась ледяными взглядами с Акико. От двух женщин веяло лютым холодом, и даже яркое солнце на безоблачном небе не могло согреть воздух вокруг них.

Когда пришел мой черед, Наоми вручила мне небольшой, почти невесомый сверток: вытянутый шелковый мешочек. Она накрыла мои ладони своими, и ее взгляд немного потеплел.

— Открой в дороге, Йоко-химэ, — сказала она, невозмутимо игнорируя взгляды, которые на нее бросала Акико. — И не сочти мой подарок за насмешку. Когда-то очень давно я полагалась на эту вещь, как на свое спасение.

Ее губ коснулась слабая улыбка, и Наоми заставила меня наклонить голову, чтобы оставить на макушке едва ощутимый поцелуй.

— Береги себя, Йоко-химэ. Мы увидимся весной, — и, сжав мое запястье чуть сильнее, она ступила назад.

После этого по мощеной дорожке через сад мы направились к воротам, возле которых всего лишь два дня назад встречали вернувшихся мужчин. Теперь на том же самом месте вновь выстроились самураи: но уже с другой целью.

Сосредоточенный, хмурый Таро ходил между мужчинами, что носили на куртках герб Минамото, и о чем-то негромко с ними переговаривался. Такеши и сёгун, хоть и стояли рядом, но друг на друга не смотрели. Мой безумный брат уже красовался верхом: благо на этот раз вдали от всех, в конце строя самураев Татибана.

Таро повернулся, когда мы вышли из сада, и впился меня взглядом, из-за которого я на секунду потеряла равновесие. Пошатнувшись, я выпрямилась, но страх вернулся ко мне со стократной силой. Он так смотрел на меня…

Он знает, знает, знает. Каким-то образом он заметил меня вчера.

Погрузившись в пучину тревоги, я пропустила мимо и прощальные речи, и напутственные слова. Очнулась, когда Акико подтолкнула меня в спину — в сторону роскошного паланкина Норимоно, сплетенного из крепчайшего бамбука каштанового цвета.

Я успела обернуться и заметить, как Таро порывисто обнял мать и поспешил придержать для отца поводья жеребца, пока тот взбирался в седло.

Хорошо, что Саюри утром рассказала мне, на чем совершали путешествия благородные дамы в Японии, и я успела подготовиться к тому, что увижу.