Когда расцветёт сакура

И затем произошла невиданная вещь. Взмахом руки отец смел со стола на татами карту и пустые чашки и плошки, расставленные на столе. Он гневался, как никогда прежде, и вышел из себя, утратив контроль.

Комната наполнилась его хриплым, тяжелым дыханием. Отвернувшись, он смотрел на погруженный в темноту сад сквозь приоткрытые сёдзи.

— Когда наш клан предал мой старший брат, я сразился с ним, убил, разрубил на куски и бросил свиньям. А он… — отец перешел на свистящий шепот, — он просто запер одного выродка в его собственных покоях. А другого кинул в подземелья лишь потому, что тот оказался столь туп, что попытался убить тебя на глазах у половины войска!

Он положил на стол тяжелый, сжатый кулак и покачал головой, рассерженный и разочарованный. Слова он буквально выплевывал, выталкивал через силу, и они жгли ему губы.

— Убить моего старшего сына… — повторил отец очень тихо, себе под нос. — За подобное забирают жизнь.

Выражение его лица в то мгновение напоминало оскал хищника: столь же пугающий и несущий смерть.

А спустя еще одно мгновение все изменилось. Он провел ладонью по лицу, словно сбрасывал напряжение, и когда он посмотрел на меня, я увидел перед собой прежнего Такеши Минамото. Из темных глаз исчез яростный блеск, подбородок больше не напоминал деревянную маску.

— Как Йоко-химэ? — спросил он спокойным, излишне спокойным голосом.

— Отец, сёгун тебе не простит.

Он прищурился, окинул меня цепким взглядом и растянул губы в ухмылке.

— А я не прощу себя, если этот выблядок продолжит дышать.

— В этом нет чести, — добавил я.

— Чести нет в том, чтобы смотреть, как уничтожают твоих детей. Твою семью.

— Я могу вызвать его на поединок. И убить, как полагается.

— Он бешеное, опасное животное. Порошок, который он нюхает, обостряет многие инстинкты. Он делает его сильнее, одновременно разрушая разум. Я запрещаю тебе рисковать, ты слышишь?

Я прикрыл глаза, не желая признавать, что я проиграл этот спор.

— Таро! — он позвал настойчиво. — Отвечай мне.

— Я тебя слышу, — глухо, через силу отозвался я.

Помедлив, он кивнул с тенью удовлетворения на лице.

Я знал о том, что сделал однажды отец — десятилетия назад. Он сам рассказал мне, когда я чуть повзрослел, и он начал брать меня с собой в походы, начал понемногу вовлекать в дела клана.

Много лет назад, здесь же в Камакуре, он убил Дайго-сана, на тот момент главу клана Асакура. Убил тайком, ночью, прокравшись в его покои, словно вор. Убил потому, что не мог остановить никаким иным способом. Убил потому, что тот травил мою мать, и она теряла нерожденных детей…

Он никогда не гордился сделанным, и поведал мне не из чувства гордости.

И теперь он собирался повторить.

А я не мог этого допустить.

Только не во второй раз. Хара[8] разрушается бесчестием. Отец запятнает себя, свой дух. Вновь.

— От Акихито не понесла ни одна из многих женщин, — отец поднялся с едва слышным вздохом и подошел к седзи, вновь прильнув взглядом к погруженному во мрак саду. — За долгие, долгие годы. Следующий на очереди после него — зависимый от порошка безумец. Я лучше отдам вторую руку на отсечение, чем допущу это.

Сказал он очень тихо и веско, и в комнате вдруг стало тяжело дышать.

— Быть может, я совершил тогда ошибку, — он посмотрел на меня. — В последнее время я все чаще думаю, что не должен был отказывать от сёгуната. Тогда бы тебе не пришлось расхлебывать все это, сын.

— О чем ты говоришь?

— Кто станет сёгуном после Акихито? — он ответил вопросом на вопрос, как любил делать, когда я был еще мал.

Но даже тень усмешки стекла с его лица за одно мгновение, и отец вновь посерьезнел.

— Сегодня отправились гонцы ко всем Великим кланам. Суд над предателем должен состояться как можно скорее.

— Это все равно займет недели, а Кенджи сказал, что…

— Кенджи! — отец фыркнул, сузив глаза. — Он должен был остаться и отправить управляющего вместо себя.

— Ты несправедлив к нему, — я встретил его взгляд. — Он не хотел прятаться за чужой спиной, ведь считал себя виноватым. Перед тобой за то, что сохэй зашли на наши земли.

— Глупый мальчишка, — он покачал головой. — Ладно. Довольно об этом. В одном Акихито был прав: уже скоро наступит рассвет, а нам нужен отдых. Новый день будет ничем не лучше предыдущего.

Оттолкнувшись от стены, он подошел ко мне и положил на плечо здоровую руку, чуть сжав. Я склонил голову, чувствуя на душе тяжесть. Обманывать его было непросто.

Вернувшись в свои покои, на рассвете, некрасивыми столбцами иероглифов, ведь я держал кисть в левой руке, я написал прошение на имя сёгуна.