Ферзь

— Спасибо, Митрич, — кивнул я. — Эй, Грачик, я в приют. Ты со мной? — обернулся я.

— Не, Сень, я еще тут побуду, — замотал он головой.

Оставив Митрича с Грачиком, я выбрался из подвала на улицу.

Взмахом руки тормознул проезжающего мимо ваньку на облезлых розвальнях. Запрыгнув на жесткое сиденье, бросил:

— К Шаховскому приюту.

Лошаденка тяжело зацокала копытами по обледенелой брусчатке. Полозья с визгом резали снежный наст.

Экипаж свернул в нужный переулок и заскрипел полозьями, останавливаясь у высокой чугунной ограды. Отсчитав извозчику мелочь, я спрыгнул на хрустящий снег.

У калитки пришлось переминаться с ноги на ногу.

Спустя долгую минуту двери приюта открылись и оттуда выскочил дежурный. Скрежетнул железный засов, калитка с натужным скрипом подалась внутрь.

— Проходи, Сеня. Холодина-то какая, — шмыгнул он носом, отступая в сторону.

Кивнув, я зашел в приют. Стягивая шапку и расстегивая пальто, замер возле входа в подвал, откуда доносились голоса, и повернул туда.

Спуск в подвал по свежим сосновым плахам дался легко. Ноги упруго держали вес. Ипатыч сработал на совесть — скат получился широким, прочным.

Внизу уже поставили печурку, которая разгоняла подвальную сырость.

— Куда лапу тянешь, олух⁈ — послышался раскатистый рык Старки. — Это олово, а не шпиатр! Размажешь по меди — котел испортишь!

Безногий ветеран восседал на своей деревянной тележке прямо у верстака, яростно размахивая закопченным паяльником перед носом у вжавшего голову в плечи мальчишки из мелюзги. Рядом пыхтел Трофим. Широкие ладони здоровяка бережно сжимали прохудившийся медный кофейник. Рядом громоздилась целая гора утвари: мятые тазы, щербатые кастрюли, позеленевшие от времени сотейники.

Заметив меня, Трофим вытер лоб засаленным рукавом и расплылся в улыбке.

— Сеня, глянь! Нанесли-то сколько! — басовито похвастался он, указывая на груду лома. — Только… — Парень помрачнел, и желваки на его круглой физиономии заходили ходуном. — Наколоть нас вмиг попытались. Хитники рыночные сунулись, думали, малец сидит, можно обвести вокруг пальца. Притащили корыто дырявое, изнутри салом замазанное, чтоб течь скрыть, и давай три гривны требовать за чистое железо.

— И ты что? — спросил, подходя ближе и взвешивая на ладони оловянную чушку.

— А ничего, — осклабился Трофим, продемонстрировав кулак-гирю. — Вспомнил, как ты, ну… это самое. Плечи развернул да пообещал корыто это ему на уши натянуть. Забрали жестянку свою и утекли. А нормальные люди несут, не обижают. Я вот вникаю… Старка учит, как шов ровно класть, чтоб не текло.

Дядя Осип крутанул колеса тележки, подкатывая ближе. Лицо лудильщика из-за бороды казалось хмурым, но в глубине колючих глаз читалось удовлетворение.

— Непривычно и неудобно, — проворчал ветеран, сплюнув в угол. — Семь потов сойдет, пока сюда доберешься. А в будке-то все рядом, все под рукой. Ладно, жить можно. Глядишь, через неделю чего и доверить можно будет.

— Вот видишь, Старка, — улыбнулся я. — Как все складывается, а ты ехать не хотел. Спасибо.

— Да было б за что, — смутился немного Старка.

Дальнейший разговор прервал сдавленный смешок со стороны лестницы. Из полумрака высунулась вихрастая голова Упыря, а за его спиной ухмылялся Кот. Парни переглянулись, явно что-то задумывая.

— Сеня, ты бы к девчонкам в швейную заглянул, — выдал Упырь, толкнув локтем приятеля.

— Чего я там не видел? — повернулся я к ним, пряча руки в карманы пальто.

Кот заговорщицки подался вперед:

— Иди-иди. Увидишь — упадешь.

Подозрительное веселье заставило нахмуриться. Оставив лудильщиков возиться с инструментом, я направился к выходу из подвала. Интуиция молчала.

Но стоило только толкнуть дверь швейной мастерской, я замер.

Помещение было не узнать. На длинных столах, выстроившись ровным строем, натужно и ритмично гудели десять новеньких машинок «Зингер». Тяжелые чугунные колеса мелькали спицами, иголки со стрекотом вгрызались в ткань. Кругом, едва ли не до самого потолка, громоздились плотные, тяжелые рулоны сукна.

Варя крутилась в самом центре этого богатства.

— А ведь боялась, — прозвучало вместо приветствия. Мне с трудом удалось прислониться плечом к косяку, наблюдая за суетой. — Идти сюда не хотела.

Девушка вздрогнула, обернулась и облегченно выдохнула.

— Сеня!.. Да разве ж я знала, что так повернется? — Варя подошла ближе, бережно погладив рукой край ближайшего рулона. — Сукно-то какое, глянь. Плотное, ворс к ворсу. Из такого кроить — чистое золото. Девчонки пальцы бить не будут. Из этих запасов мы и пиджаков настрочим, и пальто, таких брюк выдадим, что все обзавидуются.

Проведя ладонью по тугому борту мануфактуры, пришлось согласно кивнуть. Не пожалела Морозова денег.

— Варя. Я саквояж взял. Принесу тебе на переделку, как и говорили.

— Неси, — просто пожала она плечами.

— Вот и ладненько.

Взгляд снова скользнул по высящимся рулонам, но оно, как и деньги, имеет свойство заканчиваться, а запас карман не тянет. А потом, как деньги пойдут, можно будет и закупать.

К тому же парни заскучали. Кони мои ретивые.

Живот заурчал, напоминая, что я с утра ничего не ел.

Кивнув Варе, я направился на кухню. Где девчата прибирались да Бяшка ковырялся в миске с задумчивым видом.

— Вечера доброго, хозяюшки, — улыбнулся я им, и девчата захихикали.

Даша тут же засуетилась и подала мне миску горячей пшенной каши, поставила кружку клюквенного морса и положила рядом аптечный бумажный пакетик с порошком хинина.

— Легче тебе? — тихо спросила она, задержав ладонь на краю столешницы.

Взглянул на нее, собираясь коротко кивнуть, и осекся. Она в тепле и сытости сильно вытянулась. Заметно округлилась.

В ту же секунду сердце глухо стукнуло, кровь хлынула совсем не к голове, заставив уши предательски запылать. Молодое тело среагировало мгновенно, подчиняясь слепому зову пубертата.

«Твою мать», — мелькнуло в голове.

Сделал медленный, тяжелый выдох сквозь стиснутые зубы.

— Спасибо, Даша. Оставь.

Она моргнула, уловив резкую перемену, и торопливо отошла к плите, густо покраснев до самых мочек.

Я развернул пакетик, высыпал горькое лекарство на язык и в один присест осушил кружку. Кислый морс споро смыл аптечную дрянь.

Ложка ходила быстро, уничтожая ужин. Едва я отодвинул пустую посудину, как ко мне подсел Бяшка и наклонился к самому уху:

— Сеня, глянь-ка туда. — Он незаметно мотнул подбородком в глубь кухни. — Видишь двух девок, что Даше кадки мыть помогают? Анька да Ольга. По лету выпуститься должны были еще, но остались.

Я присмотрелся.

— Ну? — повернулся я к Бяшке.

— Так на рынок же! — потер ладони Бяшка, так и лучась торгашеским азартом. — Ты ж сам говорил, сначала своих, а потом уже других, коли наши не пойдут. Я говорил, они вроде не против. Смеются только надо мной, — буркнул он. — Поговоришь с ними?

— Завтра, — отрезал, поднимаясь из-за стола. — С утра к Владимиру Феофилактовичу их приведи в кабинет, там и посмотрим.

Бяшка кивнул.

Густой, надсадный удар колокола прогремел на весь приют, созывая на молитву. Коридоры ожили, отозвавшись глухим гулом. Весь приют, сбиваясь в людскую лавину, заполнял молельню.

Я встал в задний ряд, плечом к плечу с Васяном. Толпа сирот замерла, выстроившись шеренгами. На аналое монументальной фигурой возвышался отец Иона.

Началась служба. Время потянулось. Малышня вокруг застоялась, тихонько переминалась с ноги на ногу, шмыгая носами. Приходилось вовремя вскидывать руку, креститься и ломать спину в поясных поклонах.

Наконец отзвучало последнее, спасительное «аминь». Орава пацанов шумно, с облегченным шарканьем ломанулась к дверям, спеша убраться в тепло дортуаров. Зал стремительно пустел, унося людской гул и оставляя лишь звенящую тишину.