Ферзь

Старик вряд ли узнал во мне прежнего забитого Сеньку.

— Что за цирк на моем производстве? — Голос управляющего прозвучал негромко, но отчетливо ударил по ушам.

И тут, взяв в себя в руки, вышел вперед Владимир Феофилактович.

— Новый директор приюта князя Шаховаского, Владимир Феофилактович, насчет воспитанников наших. Предлагаю пройти в ваш кабинет и там все обсудить.

Игнат Сидорович смерил нашу процессию колючим взглядом, круто развернулся и молча зашагал к железной лестнице. Пришлось кивнуть своим, чтобы остались на месте. И мы втроем: я, Владимир Феофилактович и законник двинулись за ним следом.

Захлопнувшаяся створка конторской двери отсекла фабричный визг, превратив его в глухой рокот. Застекленная будка нависала над производством. Подойдя к мутному окну, я бросил взгляд вниз. Не верилось, что еще несколько месяцев назад сам глотал там стальную крошку, ожидая очередной зуботычины от Семена.

Карежин грузно опустился на стул за массивным столом, заваленным накладными. Сцепив узловатые пальцы на животе, старик вопросительно вскинул седую бровь.

Владимир Феофилактович дернул воротник поношенного пальтеца. Педагогу явно не хватало воздуха в тесном кабинете, однако шаг вперед он сделал твердо.

— Директор приюта князя Шаховского. — Его голос поначалу дрогнул, но тут же окреп. — Мы прибыли за расчетом. Мастерская незаконно удерживает жалование воспитанников за прошедшие месяцы. Извольте погасить задолженность.

Управляющий усмехнулся.

— Директор, значит? Уговор у мастерской имелся с Мироном. Ему в руки я деньги и отсчитывал. А то, что он больше не приходит — исключительно его забота.

Старик пренебрежительно хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.

— Вас же, господин хороший, я впервые вижу. Долгов за нами нет. Скажите спасибо, что вообще терпим эту малолетнюю рвань у станков. Ежели вообще надумаю оставить ваших щенков.

Письмоводитель вцепился в кожаную папку. Владимир Феофилактович замер, обескураженный откровенной ложью.

— Вот мы и пришли вместо прошлого директора.

Карежин недовольно сморщился, словно отгоняя назойливую муху.

— Ты куда лезешь, щенок, пока взрослые говорят? — процедил управляющий, брезгливо дернув кистью. — Брысь отсюда!

— Арсений Иванович Тропарев. Официальный воспитанник тайной советницы Анны Францевны Адельсон, главы попечительского совета приюта. И здесь нахожусь с ее согласия.

Спесь сошла с лица Карежина за долю секунды. Спина старика дернулась, отлипая от кресла. Пальцы управляющего нервно дрогнули, потянувшись к пустой чернильнице.

— Прессу изволили читать? — обронил я, делая шаг к столу. — «Петербургский листок»? Власа Дорошевича? Там писали недавно о приюте.

Карежин судорожно сглотнул.

— Представьте картину, Игнат Сидорович. Столица просыпается, а на первой полосе красуется аршинный заголовок: «Купец Глухов наживается на сиротах. Украденный хлеб и бесплатный труд».

Старик вскинулся, едва не опрокинув пресс-папье. Землистый оттенок лица сменился пунцовым.

— Хозяин тут при чем⁈ — рявкнул он, брызнув слюной. — Уговор с Мироном я лично заключал!

— Газетчики разбираться не станут. — Ладонь опустилась на сукно столешницы, намертво фиксируя внимание цеховика. — На воротах крупными буквами выбита фамилия Глухова. Такой скандал выйдет. Ему руки больше никто не подаст. А он начнет разбираться, как же так вышло, — оскалился я.

Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы управляющего.

Короткий кивок письмоводителю.

Клерк шагнул вперед. На стол с сухим шелестом легла плотная бумага. Рядом звякнуло перо.

— Десять рублей в месяц за каждого, — с ходу обозначил я планку, не давая ему опомниться.

— Ополоумел? — взвился управляющий, хватаясь за воротник. — Рубль! И то из милости! Они половину заготовок в брак пускают!

— Восемь.

— Два! Я их похлебкой в обед кормлю!

— Семь рублей. Плюс по пятерке закрытия долга за прошедшие полгода.

Сухие пальцы Карежина впились в подлокотники кресла. Торг шел за каждую копейку, словно на рынке.

— По старым долгам дам три, — процедил старик, сверля меня злым взглядом. — За новые месяцы — четыре. И ни грошом больше.

— По семь рублей. И по пять за старые долги, — отрезал я. — Иначе завтра утром я вместе с мадам Адельсон иду к приставу.

Игнат Сидорович опустил голову, признавая поражение. Он дернул подбородком, соглашаясь на условия. Письмоводитель тут же обмакнул перо в чернильницу, торопливо заполняя бумагу.

Металлическое перо в последний раз скрипнуло по плотному листу. Клерк щедро посыпал его песком, сдул излишки и пододвинул готовый акт на середину зеленого сукна.

Карежин даже не шелохнулся.

— Подписи не поставлю, — отрезал старик, вжимаясь в спинку кресла. — Права не имею.

Владимир Феофилактович возмущенно подался вперед. Короткий жест ладонью заставил директора остановиться и проглотить готовые сорваться с губ слова.

— Подобные договоры сам Глухов визировать изволит. — Фабрикант упрямо вздернул седую голову. — Нет у меня возможности. Лист Илье Абрамовичу передам. Он сам к вам пожалует.

Не врет.

Половинчатый итог тоже устраивал.

— Принимается.

Письмоводитель шумно выдохнул, обрадовавшись развязке. Но расслабился он рано.

— Однако до тех пор, пока документа с подписью господина Глухова у нас не будет, ни один воспитанник приюта здесь работать не станет. Мы уводим людей.

Карежин вскинулся. Моментальная потеря рабочих рук ему не понравилась.

— Работы и так много, а их и так не было две недели!

— Лишний повод поторопиться. — Мой тон не допускал никаких возражений. — Ждем Илью Абрамовича.

Челюсти фабриканта отчетливо клацнули. Загнанный в угол, старик громко заскрипел зубами от бессилия, понимая, что бесплатная рабочая сила утекает сквозь пальцы.

— Передам, — процедил Игнат Сидорович, признавая ультиматум.

Створка конторы со стуком распахнулась, впуская внутрь гул тяжелых станков.

Железные ступени коротко лязгали под сапогами. Оказавшись на нижнем ярусе, пришлось выразительно скосить глаза на шагающего рядом директора.

Владимир Феофилактович уловил. Педагог судорожно выдохнул, расправил узкие плечи и шагнул прямо в центр пролета.

— Воспитанники приюта! — Голос интеллигента ударил по кирпичным сводам непривычным металлом, легко перекрывая визг станков. — Пока купец Глухов не подпишет бумагу, ноги вашей здесь не будет. Марш в приют!

Мальчишки тут же вскинулись. Напильники со звоном полетели в ящики. Сироты торопливо сбились в стайку и двинулись к воротам.

Суровые мастеровые молча расступались, давая пацанам дорогу. Никто не бросил в спину ни единого кривого слова. Взрослые мужики, переговариваясь вполголоса, с явным уважением поглядывали на нас.

Наверху, за мутным стеклом нависающей конторы, неподвижно застыла сухая фигура Карежина. Управляющий бессильно взирал вниз, наблюдая.

Улица встретила нас колким ветром. Вытащив из внутреннего кармана сложенный вдвое лист бумаги, я развернул плотную страницу.

— Начало положено, — констатировал факт. — Идем дальше, Владимир Феофилактович.