Ферзь

Этот старик не вызывал у меня ни капли уважения, но играть требовалось по его правилам. Анна Францевна его по-настоящему боялась.

— Гуманизм? — Я позволил себе едва заметно пожать плечами, не отводя глаз от лица князя. — Я таких слов не знаю, ваше сиятельство. И братства никакого на той набережной не было. Была метель, пустая улица и ребенок. Ни городовых, ни случайных прохожих. Никого. Только я.

Я чуть подался вперед, положив ладони на колени. В голосе не было ни вызова, ни оправдания. Только холодная констатация.

— Можно было пройти мимо. Сказать, что это чужая беда, и отвернуться. Но я так не привык. Порядок, князь, держится не на тех, кто отворачивается. Он держится на тех, кто берет на себя ответственность, когда больше некому. Смерть не должна забирать свое у меня на глазах, если я в силах ей помешать. Я оказался рядом, увидел проблему — и решил ее. Взял и сделал то, что должен был сделать отсутствующий городовой. Вот и все. Никаких высоких материй.

В кабинете повисла густая тишина. Только маятник напольных часов безжалостно рубил секунды.

Мещерский смотрел на меня не моргая. Его впалая грудь мелко дрогнула, и в тишине раздался сухой, каркающий звук — князь беззвучно засмеялся.

— Порядок. Ответственность сильного… — просипел Мещерский, с видимым удовольствием пробуя эти слова на вкус. — Это верный подход. Государственный.

Он чуть повернул голову в сторону Анна Францевны, но продолжал смотреть на меня.

— У вас будут гости и пожертвования. — В сип князя приходилось вслушиваться, напрягаясь. — И что же вы будете делать с сиротками на купеческие капиталы? Библиотеки им строить? Книжки читать про права и свободы? Растить новую смену для университетов?

«Еще одна проверка», — мелькнуло в голове.

Я даже не улыбнулся. Мой голос прозвучал сухо и тяжело:

— Дай босяку умную книжку, ваше сиятельство, и он просто пойдет резать карманы с научным подходом.

Мещерский замер.

— Не будет у них времени на книжки, — припечатал я. — За станками и в мастерских вся дурь уйдет, крамола в башке — она исключительно от безделья и сытости. Дай мальчишке тяжелую работу до седьмого пота, чтобы он к вечеру ног не чувствовал и до койки едва доползал, — и у него не останется сил на бунты. Будет работать и приносить пользу. Порядок требует труда, а не стихов.

Лицо Мещерского преобразилось. Сквозь землистую маску проступило нечто похожее на восторг. На тонких, провалившихся губах заиграла откровенная, жуткая улыбка.

Князь тяжело оперся бледными руками на набалдашник трости и медленно, с усилием поднялся.

— Я напишу о вас, юноша. — Князь посмотрел на меня сверху вниз, в его тусклых глазах стоял лед. — В следующем номере моего «Гражданина» выйдет передовица. Я расскажу о вас и приюте и что вы собираетесь сделать. Государь читает мою газету каждое утро. Ему… очень понравится ваш подход.

Он медленно повернулся к двери. Но у самого порога Мещерский на секунду остановился.

— Честь имею, Анна Францевна. Признаться, я ошибался и рад этому!

Дверь закрылась. Костяной стук трости начал медленно удаляться по коридору, унося с собой удушливый, затхлый запах.

Стальная осанка Анны Францевны, державшая ее, мгновенно сломалась. Вдова тяжело, со свистом выдохнула и буквально обмякла в кресле, утратив весь свой лоск. Ее плечи опустились, холеное лицо посерело.

Меня тоже накрыло. Адреналин отхлынул. И из груди наконец вырвался дикий, раздирающий, лающий кашель. Я зашелся им, согнувшись пополам, зажав рот платком. Перед глазами поплыли черные круги, легкие горели живым огнем.

Мы только что заглянули в глаза Бездне. И Бездна нам улыбнулась.

Кое-как уняв кашель, я поднялся. Руки мелко дрожали. Молча, не говоря ни слова, я подошел к столику, налил из тяжелого хрустального графина воды и поставил стакан перед тайной советницей.

Она перехватила стакан обеими руками. Ее зубы мелко, предательски звякнули о стекло. Вдова выпила воду жадными, судорожными глотками.

— Кто он такой на самом деле? — глухо спросил я, возвращаясь на место. Мой голос после приступа кашля прозвучал сипло.

Анна Францевна испуганно оглянулась на закрытую дверь, словно боясь, что стены особняка могут услышать ее слова, и заговорила прерывистым, тихим шепотом:

— Настоящий монстр. В прошлом году разразился скандал, от которого содрогнулся весь высший свет. Обер-прокурор Синода, сам Победоносцев, принес государю железные, неопровержимые доказательства. Полицейские рапорты, свидетельства… Князь Мещерский был уличен в… противоестественной связи. С молодым гвардейским трубачом.

Вдова запнулась, ее лицо исказила гримаса брезгливого ужаса.

— Это тяжелейшая преступление. Позор, лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь! Любого другого, даже великого князя, за такое стерли бы в пыль, вычеркнули бы из истории. Победоносцев требовал немедленного суда и казни.

— И что государь? — Я прищурился, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.

— Государь лично приказал замять дело, — выдохнула Анна Францевна, нервно обхватив себя за плечи, словно в комнате резко похолодало. — Он запретил давать делу ход. Закрыл глаза на содомию. Ради его фанатичной преданности трону. Император показал всей России, что князю можно все. Понимаете? Абсолютно все.

В горле разом пересохло.

Скрепы, мать их. Великий государственник. С газетных полос вещает про святую Русь, мораль и спасительные розги для простого народа, а сам по ночам гвардейских мальчиков пялит. Двойные стандарты высшей, императорской пробы.

Я криво усмехнулся. Старый извращенец. Спиной к такому деду теперь категорически нельзя поворачиваться. Причем во всех смыслах этого слова.

Отходняк начал постепенно отпускать. Анна Францевна тоже брала себя в руки. Привычка к светским баталиям сделала свое дело: спина вдовы снова выпрямилась, хотя в глубине глаз все еще плескалась тень пережитого. Она поправила кружева на манжетах и бросила взгляд на часы.

— У нас мало времени, Арсений. — Ее голос зазвучал тверже, возвращаясь к деловому ритму. — Через десять минут будут гости. Мещерский утолил любопытство и дал добро. Но главная партия этого дня еще впереди.

Я кивнул.

— Помимо огородника будет еще Мария Федоровна Морозова, — произнесла опекунша, и в ее тоне прозвучало искреннее уважение. — Урожденная Симонова. Запомните это имя. Через месяц–другой, когда умрет ее больной муж Тимофей Саввич, она станет официальной, единоличной хозяйкой Никольской мануфактуры. Мы говорим о личных капиталах, которые оцениваются в, по скромным подсчетам, сорок миллионов рублей.

В голове мгновенно вспыхнула цифра. Бюджет небольшого европейского государства.

— И что из себя представляет эта королева? — уточнил я, чувствуя, как отголоски лихорадки отступают.

— Она не светская барыня и не сентиментальная дура, — жестко отрезала Анна Францевна. — Мария Федоровна — суровая, консервативная старообрядка. Ходит в глухом темном шелке, принципиально не носит бриллиантов и не терпит скандалов. Месяц назад ее любимый, старший сын Савва тайно обвенчался с разведенной женщиной. Знаете, что сделала она? Вычеркнула родного сына из своей жизни. Отрезала, как гниющую плоть, чтобы скандал не лег пятном на репутацию семьи.

Вдова потеребила манжет и вновь посмотрела на меня.

— Но при всей своей суровости она увлекается благотворительностью. И это не купеческая милостыня нищим на паперти. Она строит больницы на Девичьем поле и вкладывает огромные капиталы в женское образование. Спонсирует гимназии, чтобы девушки получали профессию. И, несмотря на случившийся в прошлом с приютом скандал, она придет. Это добрый знак.