Ферзь

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Спичка сухо чиркнула о кирпич. Крошечный язычок пламени вырвал из полумрака лицо Митрича. Старик неторопливо раскурил самокрутку, глубоко затянулся ядреной махоркой и выпустил сизую струю дыма.

— Золотишко, значит. В первопрестольную, — задумчиво протянул он, пряча кисет за пазуху. Голос звучал глухо, почти сливаясь с ритмичным перестуком топоров на заднем фоне. — Дело серьезное, Сеня. Тут шутки плохи. Весу в нем много, проклятом, и звенит громко.

Привалившись плечом к холодной кладке, я приготовился слушать.

— Путей-то много. — Митрич прищурил выцветшие глаза. — Можно по воде, через Вышневолоцкую. Грузишь товар в трюм баржи, а сверху — тыщи пудов строевого леса, соли или зерна. Ни один фараон в жизни до дна не докопается, пупок развяжется. Самое верное дело для такого груза.

— Долго, — отрезал я. — И навигация закрыта. Лед на реках.

— Твоя правда, лед, — легко согласился старик, стряхивая пепел на песок. — Тогда сухопутьем, по старому Московскому тракту. Нанимаешь обоз. Золото на дно телеги, а сверху — тухлую балтийскую селедку в бочках или деготь. Воняет так, что на заставах у Камер-Коллежского вала городовых с души воротит. Сунет ямщик барашка в бумажке, медяков пару, и проезжай. А самые ушлые до Москвы не доезжают. Тормозят в Филях каких-нибудь, товар скидывают, а ночью по льду Москвы-реки на саночках в город затягивают.

— Тоже мимо, Митрич. Обоз телепается неделями. К тому же на тракте лихие люди за медный крестик горло вскроют.

— Значит, чугунка. Николаевская дорога, — констатировал старик и покачал головой. — Быстро, за сутки домчит. Но там свои капканы, Арсений. Жандармы. У них форма синяя, перчатки белые, а хватка такая, что у-у-у. И главная их сила не в шашках, а в проволоке.

— Телеграф?

— В точку. Ежели тут, в Питере, какая крыса филерам шепнет, что груз ушел — телеграмма летит впереди паровоза. В Бологом или на самом вокзале состав уже встретят. Голытьба в третьем классе товар на себе таскает, в подкладке. Но там жандармы шерстят всех подряд: беглых каторжан ищут, студентов буйных. Шмон лютый.

Митрич сделал еще одну затяжку, явно смакуя свои познания.

— Можно, конечно, с кочегаром сговориться. Даешь ему красненькую, он твой мешок прямо в уголь закапывает. Жандарм в белых перчатках в сажу не полезет. А перед депо в Москве, на малом ходу, кочегар скидывает мешок в условленном месте. Еще с товарняками крутят. Пишут в накладной «гвозди скобяные», дают на лапу весовщику, тот лепит казенную пломбу. Пломбу в пути не вскрывают. А самые отчаянные… — старик жутковато усмехнулся, обнажив желтые зубы, — … в гробах возят. Кладут товар, камней для весу и документ: помер, мол, от холеры заразной. Жандармы крестятся и шарахаются.

Выслушав эту лекцию, я лишь криво усмехнулся. Смекалка тут работала отлично. Гроб с «холерным» — это сильно. Хотя и я что-то такое провернул с Рябым. Но все это требовало посредников. Кочегар мог заглянуть в мешок. Весовщик мог сдать.

— Слишком много лишних глаз, — тихо произнес я. — А мне нужно чисто.

В уголках глаз старика собрались лучистые морщинки. Он хитро посмотрел на меня.

— А чисто, Сеня, ездят только баре. Пассажиром первого класса. Мягкие диваны, бархат… Билет, кажись, девятнадцать рубликов стоит.

Понизив голос до шепота, Митрич подался вперед.

— У чистой публики багаж не трясут. Чинопочитание-с! Ежели господин одет с иголочки, едет в первом классе, да бумага у него солидная — какой-нибудь статский советник, — то жандарм перед ним только каблуками щелкнет. Они титулов боятся до дрожи в коленках. Обыскать «ваше превосходительство» — это жандарму верная смерть, со службы с волчьим билетом вылетит. Главное — саквояж из хорошей аглицкой кожи справить да двойное дно у мастера заказать. Золото тяжелое, вес имеет. В карман не сунешь, сукно порвется.

— Понял тебя, Митрич, — кивнул я, отлепляясь от стены. — Добро. Ты отлично справляешься, глядишь, пару недель — и все заработает.

Оставив позади подвал и матерщину рабочих, я поднялся по ступеням и вынырнул из подвала.

Морозный вечер ударил по лицу колючим ветром. Петербург уже зажигал газовые рожки, превращая проспекты в мутные желтые коридоры. Поймав свободного извозчика, велел гнать в приют Шаховского. Полозья саней с приятным, плотным хрустом резали укатанный снег.

Расплатившись на углу, я пешком свернул в родные переулки.

Подойдя к высокому забору приюта, замер у массивных ворот.

В узком, заиндевевшем окне первого этажа мелькнула тень. Стекло слегка оттаяло от чьего-то дыхания, и в образовавшемся кружке на секунду показалось внимательное лицо мелкого дозорного. Мальчишка узнал меня мгновенно. Лицо тут же исчезло.

Спустя несколько секунд скрипнула дверь приюта и заскрипел снег под тяжелыми шагами. Раздался гулкий лязг отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.

Это был Ипатыч. Окинув пустую улицу взглядом из-под кустистых бровей, старик угрюмо отступил в сторону. Стоило шагнуть во двор, как за спиной с грохотом задвинулся засов.

— Бегай тут теперь, открой-закрой, — недовольно заворчал Ипатыч, отряхивая рукавицы. — Не дядька, а швейцар в ресторации, прости Господи. Шастают и шастают в ночи…

— Не ворчи, Ипатыч, — сипло отозвался я, коротко похлопав старика по спине, и двинулся в приют.

Стоило зайти и вдохнуть теплого воздуха, как грудь сдавило безжалостным спазмом. Согнувшись пополам, я зашелся в сухом, лающем кашле. Пришлось опереться ладонью о стену, пережидая приступ.

— Арсений! Голубчик вы мой!

Из полумрака коридора, дробно стуча каблуками, вынырнул Владимир Феофилактович. Директор подхватил меня под локоть с неожиданной прытью и потащил за собой.

— Идемте, идемте немедленно! Вы совершенно бледный…

Оказавшись в кабинете, я опустился на стул. Смахнув холодную испарину со лба, вопросительно уставился на директора.

Владимир Феофилактович тут же подал мне стакан воды, который я махом осушил.

— Список, Арсений! Я подготовил список! Вот они, эти господа, у которых трудятся наши воспитанники! — И директор протянул мне листок.

Скользнув взглядом по строчкам, выведенным аккуратным почерком, я остановился на одной фамилии. Глухов.

— Изумительно, — процедил я, пытаясь унять першение в горле. — И что предлагаете делать?

— Как что⁈ — Владимир Феофилактович всплеснул руками. — Идти прямо завтра с утра! Призовем к совести! Объясним, что это бесчестно. Уверен, они осознают свою ошибку… И начнут платить.

— Пошлют нас к лешему, Владимир Феофилактович, — ровным, безжизненным тоном оборвал этот полет интеллигентной фантазии.

Директор поперхнулся воздухом.

— Арсений… к-как можно-с?

— А вот так, — жестко припечатал я, постучав костяшкой пальца по фамилии Глухова. — Они за медный пятак удавятся. А у Глухова нам еще и бока намнут. Плохо там с совестью.

Откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, думая, как поступить. Владимир Феофилактович не успокоится, да и я бы кой с кем посчитался. Да и деньги, опять же, не лишние.

— Значит так. Завтра с утра берете извозчика и едете к стряпчему, Льву Давидовичу. Самому ему это не по чину, он мараться не станет. Но вытрясите из него ушлого письмоводителя.

Владимир Феофилактович растерянно моргнул, доставая платок и протирая пенсе.

— Зачем нам письмоводитель?

— Затем, что он пойдет с нами. С толстой папкой, — терпеливо пояснил я, словно неразумному ребенку. — Чтобы прямо на месте, в кабинете у купца, давить его законами, параграфами и угрозой немедленного судебного иска. Бюрократия. Да и, если сговоримся, бумагу составим прям там на месте, где все будет прописано.