Ферзь

Спустя два часа тяжелые створки дверей бесшумно разошлись. На пороге, сухо шурша темным шелком, выросла Анна Францевна. Она окинула малую библиотеку строгим взглядом, наверняка ожидая увидеть разбитые вазы, разорванные книги и рыдающего учителя, который молит о пощаде.

Дюбуа подскочил с места, словно подброшенный пружиной. Нервно скосив глаза на меня — сидящего над раскрытой книгой с кротким выражением лица, — он нервно сглотнул и расплылся в подобострастной улыбке.

— Madame! — Голос француза вибрировал от показного восторга. — Ваш юноша — настоящий неограненный алмаз! Un génie naturel! У него поразительный слух и абсолютно прилежание!

Анна Францевна замерла. Складки у губ разгладились, уступая место глубокому удовлетворению. Дюбуа выскользнул за дверь, бесшумно.

Мы переместились в малую гостиную, вдова опустилась в кресло и указала мне на место напротив.

— Я довольна вашим смирением, Арсений, — чеканя слова, произнесла она. — И хочу вам сообщить, что мои стряпчие не зря едят свой хлеб. Бумаги в опеку уже поданы. Со дня на день принесут документы.

Она выдержала вескую паузу, закрепляя важность момента.

— Титул я вам передать не могу, законы империи не велят. Но вы наконец официально станете моим воспитанником. Ваше лицо — это мое лицо. И любой городовой, посмевший вас тронуть, будет иметь дело лично со мной.

Я лишь склонил голову, изображая глубокую признательность.

— А теперь к расписанию. — Тон Анны Францевны стал жестким. — Завтра вы прибудете до обеда. Я жду особых гостей.

Она явно собиралась вернуть себе влияние в свете, выставляя меня напоказ нужным людям.

— После обеда — урок этикета. Затем я лично везу вас к портному на Большую Морскую, — Вдова брезгливо окинула взглядом мои плечи. — Мы закажем сюртук, визитку и сорочки. Вы обязаны соответствовать.

— Как прикажете, матушка, — покорно отозвался я, пряча раздражение.

— На сегодня все. — И она махнула рукой.

Я же поднялся и направился к выходу.

В просторном вестибюле слуга Степан подал мне пальто с низким поклоном.

— Всего доброго, барин, — прошелестел он.

Тяжелые дубовые створки особняка захлопнулись за спиной. Литейный проспект встретил меня морозом. Ледяной воздух обжег легкие, и я тут же закашлялся.

Свистнув проезжающему мимо извозчику, запрыгнул в пролетку.

— Гони, отец. На Апрашку.

Остановившись возле доходного дома купца Барянова, я сразу направился в подвал, спустившись по ступенькам, и толкнув входную дверь с фасада.

В носу закололо от едкой известковой пыли, запаха влажной земли, свежего песка и ядреного дегтя.

Огромный, саженей на двести, подвал гудел и матерился.

Работяги с грохотом тачками завозили песок, засыпая сырой земляной пол. Следом, надрываясь и хрипя, другие мужики волокли на себе массивные бревна-лаги под будущий настил. Каждое бревно густо лоснилось от дегтя, оставляя на рубахах черные полосы.

Грачик обнаружился в самом конце помещения, возле широких задних дверей. Он облюбовал себе место на стопке колотого кирпича, закутавшись в куртку по самые уши. Однако амбарную книгу из рук не выпускал — сидел, вцепившись в гроссбух мертвой хваткой, и хищно фиксировал каждый шаг.

Рядом вырос Митрич. Перекрикивая оглушительный стук топоров и визг пил, старик указал на известь, которой были исчерчены неровные кирпичные стены.

— Гляди, Сень, тут аккурат выгородку под кухню пустим. А вон в той яме, где грунт выбрали, начнем основание под тайную комнату вязать. Заложим пару потайных ниш под лагами, комар носа не подточит.

В этот момент со стороны раздался вой.

Молодой вихрастый подмастерье, мазнув мимо зубила, со всей дури засадил молотком прямо по пальцу. Выронив инструмент, он зажал руку между колен, согнулся в три погибели и принялся дико скакать на одной ноге, кроя матом всех святых до седьмого колена.

Бригада старых, прожженных плотников даже не замедлила работу. Мужики синхронно оперлись на топорища и принялись зубоскалить.

— А ты подуй на него, Митька! — философски посоветовал один, почесывая заросший подбородок. — Подуй, как баба на горячий чай, глядишь, боль из штанов сама и вывалится!

— Не, лучше вон Вовке дай поцеловать! — гаркнул второй, оглашая подвал гулким хохотом. — Вовка давеча на Сенной Дуняху так цепко миловал, что она до утра мычала. Глядишь, и тебе палец заговорит от хвори!

— Отрежь его к лешему стамеской, — подал голос третий, вытирая рукавом нос. — На кой тебе левый палец? В ноздре ковырять и мизинцем сподручно, а топору он только помеха.

Подмастерье, размазывая грязь и слезы по щекам, яростно огрызнулся:

— Да пошли вы, ироды! — И сунул распухающий палец в рот.

Бригада дружно загрохотала.

Я хмыкнул, махнул Митричу рукой и направился в сторону Грачика.

— Вот, Сеня, гляди. — Грачик с законной гордостью шлепнул ладонью по плотной бумаге. — Все свел копейка к копейке, ни одной полушки мимо не ушло.

Запустив руку в пальто, я вытащил пару ассигнаций и протянул Митричу.

— Это на нужды.

— Вот это хорошо, это замечательно, а то те, что ты дал, уже кончились, — тут же обрадовался Митрич.

— Вы тут подумайте, что еще надо и во сколько примерно встанет. Гляну да еще подкину, — улыбнулся я. И протянул едва слышно: — Митрич.

— Чегось? — тут же напрягся он.

— Скажи… Ежели бы мне приспичило золото и ювелирку отсюда прямиком в Москву перекинуть. Да так обстряпать, чтобы ни одна жандармская ищейка на вокзале носом не повела? Без глупых вопросов, досмотров. Как бы это поумнее устроить, а?

[1] — Vai tomar no cu, filho da puta — пошел в жопу, сын шлюхи. (перевод мягкий, на самом деле фраза грубее. Португальцам и бразильцам говорить не стоит)