Ферзь

— Арсений, помилуйте! — всплеснул руками Феофилактович, в нем вдруг проснулся педагог. — Мы же воспитательное учреждение! Детский приют! А не тюрьма и не крепость! Как можно детей на окна ставить?

Я чуть подался вперед, опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.

— Хотите, чтобы кто-то из подобных приперся и скандал затеял? А так выйдет Ипатыч или вы и спросите по какому делу, да решите, пускать или нет.

— Вы… вы правы, Арсений. Я сейчас же распоряжусь. Калитку на засов.

Я коротко кивнул и, тяжело опираясь на трость, поднялся. Дело было сделано.

На кухне царил спасительный полумрак и жар от натопленной печи. Даша, заметив меня, молча метнулась к плите. Через минуту передо мной стояла глубокая миска с наваристыми горячими щами и ломоть свежего ржаного хлеба.

Я ел в тишине. Горячее варево обжигало горло, но вместе с ним по жилам растекалось живительное тепло. Как только миска опустела, на меня навалилась такая чудовищная усталость, что я едва не уснул прямо за столом.

Добравшись на чердаке до своей койки, я только и успел скинуть пальто, как упал на жесткий матрас. Сон срубил меня мгновенно, словно кто-то выключил свет в голове.

Пробуждение наступило резко. Я открыл глаза, моргнул, привыкая к полумраку. В голове было кристально чисто. Слабость никуда не делась, она все еще тянула мышцы.

Я подхватил трость и накинув пальто отправился на поиски Кости.

Бывшего студента нашел в его комнате. Он сидел над стопкой каких-то бумаг, нервно грызя ноготь.

— Собирайся, — коротко бросил я с порога. — Прогуляешься со мной. Бери свои документы, какие есть.

— К-куда? — заикаясь, спросил он, бледнея на глазах.

— В околоток. К приставу.

Он вжался в стул, его глаза расширились.

— Сеня… — прошептал он одними губами.

— Ты ж сам говорил, что надо на учет встать, ты же неблагонадежный, — усмехнулся я. — Будем делать из тебя благонадежного. Собирайся, я на улице буду. И документы захвати.

Спустившись во двор, я выцепил Ипатыча, который сосредоточенно колол дрова.

— Ипатыч, где тут у нас ближайший полицейский околоток? Тот, где пристав сидит.

Он оперся на топор, вытер пот со лба.

— Так вестимо где. На углу, в кирпичном доме с зеленой крышей. Минут десять ходу, ежели неспеша. Там околоточный наш обретается, ну и сам пристав, батюшка.

Я кивнул и вернулся к приюту, где уже дожидался Костя, схватил его и потащил за ворота.

Полицейский околоток встретил нас неприглядным фасадом. Над обшарпанной двустворчатой дверью криво висел выцветший жестяной двуглавый орел. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахах дешевого табака, немытых тел, овечьей шерсти и въедливом духе казенщины, который, казалось, пропитал сами стены.

В сенях на скамье дремал усатый городовой. За барьером писарь увлеченно щелкал костяшками счетов.

Я, опираясь на трость, прошел мимо барьера прямиком к двери с табличкой «Приставъ». Костя плелся следом, белый, готовый рухнуть в обморок от одного только запаха казенного дома.

Распахнув дверь без стука, я шагнул в кабинет.

За массивным дубовым столом сидел уже знакомый мне франт с расстегнутым воротом мундира. Пристав. Он как раз прихлебывал чай из стакана в серебряном подстаканнике. Услышав скрип двери, недовольно поднял глаза, собираясь рявкнуть на наглеца.

Но крик застрял у него в горле. Взгляд пристава скользнул по моей фигуре, задержался на серебряной борзой, венчающей трость, и в его глазах блеснуло узнавание.

Он помнил меня.

Отношение пристава мгновенно сменилось. Он аккуратно поставил стакан и промокнул усы салфеткой.

— А-а, молодой человек из приюта Шаховского, — хмыкнул он. — С чем пожаловали? Казенные дела или личная нужда? Генерал-то больше не заходит? Читал я газеты, читал.

— Доброго здоровья, господин пристав. — Я чуть склонил голову, обозначая уважение, но не роняя достоинства. — Дело казенное, но требующее вашего чуткого содействия.

Я вытащил из-за спины полуживого Костю и толкнул его к столу.

— Вот, изволили нанять учителя. Естественные науки, математика, химия. Человек ученый, с рекомендациями. Нужно бы его, как полагается по закону, оформить. Бумаги шлепнуть, чтобы проживал и работал при нашем заведении на законных основаниях. Сами понимаете, у нас теперь порядок железный, все должно быть по букве закона.

Пристав смерил Костю тяжелым взглядом.

— Учитель, значит… Помню, помню, — протянул пристав, барабаня пальцами по столу. — Бумаги-то при нем?

Костя дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана свою истрепанную метрику и справки. Документы были явно с душком. Студент положил их на край стола.

Пристав небрежно придвинул бумаги к себе. Но, прежде чем он успел вчитаться в строчки, я сделал короткий шаг вперед. Сунул руку во внутренний карман, извлек сложенную пополам пятидесятирублевую купюру и накрыл документы Кости.

Взгляд пристава опустился на хрустящую бумажку. Полицейский поднял на меня понимающие глаза.

Губы пристава разъехались в широкой, снисходительной улыбке. Ловким движением он смахнул купюру в ящик стола.

— Дело просвещения — дело святое, — веско произнес он, открывая чернильницу. — Сиротам науки нужны. Это мы завсегда одобряем.

Переписал что-то в книгу.

Стук казенной печати прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Затем еще один. Пристав размашисто черканул подпись и пододвинул документы обратно.

— Живите с богом, Константин… э-э… свет-Иванович. Трудитесь на благо Отечества. И директору вашему, Владимиру Феофилактовичу, мое почтение передавайте.

— Непременно передам, господин пристав. Благодарствую. — Я забрал бумаги, сунул их в руки остолбеневшему Косте и развернулся к выходу.

Мы вышли из околотка на морозный воздух. Двери за нами захлопнулись.

Студент стоял на крыльце, судорожно прижимая к груди бумаги. Он дышал тяжело, с хрипом, словно человек, только что вынырнувший из ледяной проруби. В его глазах стояли слезы абсолютного, животного облегчения.

Я оперся на трость и посмотрел на него. Теперь Костя был не затравленным политическим беглецом, а легальным вольнонаемным учителем приюта Шаховского.

Вечерние сумерки накрыли Петербург плотной серой пеленой. В коридорах приюта гулко, требовательно ударил колокол, созывая воспитанников на обязательную вечернюю молитву.

Отец Иона ждал нас в молельне. Молодой священник стоял у аналоя, прямой и неподвижный. В тусклом свете лампад его черты казались еще более суровыми, а взгляд холодных глаз безошибочно выхватывал в толпе сирот малейшее движение.

Я занял место в заднем ряду, тяжело опираясь на трость, очень уж она мне по душе пришлась. Служба шла своим чередом. Воздух густо пропах ладаном и воском. Слушая мерный, поставленный баритон священника, я прикидывал в уме, как теперь дела-то делать. Теперь вся жизнь приюта будет намертво привязана к этому колоколу. Утренние и вечерние службы стали обязательной константой.

Когда общая молитва закончилась и пацаны потянулись на выход, Иона остановил меня коротким, властным жестом.

— Арсений. Задержись.

Я подошел ближе. Стоять долго было тяжело.

— Епитимья, наложенная на тебя отцом Философом Орнатским, — ровно произнес священник, глядя мне прямо в глаза. — Пришло время исполнять духовный долг.

Я не стал спорить. Опустившись на колени перед иконой Спасителя — благо жесткий пол заодно дал передышку гудящим ногам, — я начал читать.

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Я читал ровно, без запинки, чеканя каждое слово. В этом не было религиозного трепета, только холодное уважение к Орнатскому. Закончив, я перекрестился и тяжело поднялся, опираясь на трость.