Давай по-взрослому

- А мне теперь не на чем больше ездить.

- Андрюх… ты… зачем?..

Затем.

Какой дурак покупает такие дорогостоящие тачки, думаю сегодня днем. Все нормальные люди, все адвокаты у нас... блин... у них в Гринхиллз берут в лизинг, и мне надо было.

На Мюнхенском народу больше, чем людей, я юлю между ними и искренне не понимаю, что им всем здесь надо.

Наконец я приехал, меня встречает серая «ракушка» автохауза с огромной багрово-красной фирменной надписью по периметру. Под этой надписью нижний виток ракушки будто отрезали, вместо него за витринными стеклами – выставочные модели на зеркально-антрацитовых полах, черные, серые-металлик, белые, а вход в ракушку охраняет рекламная колонна - герб с красным да черным на золотом.

- Назад возьмете? – с ходу говорю подошедшему ко мне чуваку-продавцу. - Я сильно не отрывался – так, в рамках.

Он узнает меня, здоровается:

- Вижу. Возьмем, конечно. Что показать вам новенького, г-н Эккштайн?

Мне льстит, что он помнит мою фамилию и думает, будто я просто хочу поменять на более новую модель. И он мне нравится. Правда.

- Показать – что угодно. Одобрю все. За этот год влюбился в Порше. А возьму в следующий раз.

Он понимает и даже бровью, нет, ни единым мускулом на лице не ведет. Учись профессионализму, пацан, говорю сам себе. Я говорил, что он мне нравится? Нет, не то. Я его уважаю, вот что.

- Проходите, обсудим, - приглашает он в кабинетик в глубине

шоурума

, почти незаметный с входа.

Если верить его бэджику, то зовут его Юлиус Фердинанд фон Кибитц.

- Послушайте, Юлиус, а можно вопрос?

- Можно на «ты». Я – Ферди. Давай коньяка, а? У меня Хеннесси есть. А то я шампанское не люблю вообще-то, а приходится клиентов угощать.

- Понимаю. Я его и сам не очень. Так это... – киваю на визитку, - своего рода псевдоним?

- Нет, всё настоящее, - говорит он невозмутимо. - У меня потомственный титул барона. Полное имя – Юлиус Фердинанд Карл Теобальд фон Кибитц фрайхерр (

барон

) цу Остеркамп, - строчит с такой же скоростью, с какой нотариус на заключении сделки бубнит заверяемый им документ на тысячу страниц. -  А теперь впихни это на визитку. А образование финансово-экономическое. Просто машины люблю.

- А не легче было бы их «просто» коллекционировать?

- На это деньги нужны, а мы... ну, в общем, относимся к балтийской знати – слыхал про такую?

- Возможно.

- В сорок пятом Красная армия пришла, потом экспроприация – вот и потеряли все владения восточнее Шаальского озера. А те, в

Эстландии

, так и подавно. А дед мой в

видерштанд

, сопротивлении

участвовал, Штауффенберга знал лично. Знаю, теперь все так говорят... Да ладно. Это я – так. Всегда не тем достается.

- Согласен.

Даю понять, что верю. С какого ему мне врать, я – человек посторонний.

- Потом – стена. Короче, у нас было, как у наших родственников под Кенигсбергом.

- Вернуть не пробовали?

- Без вариантов. Да и зачем? Я не жалуюсь. Денег мне хватает. А камни – не моя стихия. Не люблю старину. Пусть кто другой с ними возится, реставрирует, там, или что. В нашем

пале

во времена

остблока

психбольница была, а после стены там сделали музей. А и пусть будет, я – альтруист, - он снова

простует

, поднимает свой Хеннесси мне навстречу.

Интересно, думаю. Все мы куда-то откуда-то приехали. Этот, к примеру, начхал на восточные владения. Ему бы пыжиться, строить из себя, а он забил на голубую кровь и вместо этого здесь, на Западе, продает

люксусные

тачки чисто из любви к ним. И ведь нашел себя чувак. А я – нет?

На прощанье пожимаю ему руку с максимальной сердечностью – я же независтливый. Так уж устроен: мало, о чем жалею.

«Но тебя…», - думаю, глядя с улыбкой на Примаверу, которая, кажется, тоже горько-сладко улыбается мне на прощанье - «…мне будет не хватать».

- Зачем? – спрашивает дома Оксанка.

- Как это – зачем? Ликвидность повысить, - поясняю. - Мне, видишь ли, кроссы новые нужны… старые – ну, ни к черту… всё… не годятся… никак не пойдут…

- Андрюх… - она пытается шутить мне в ответку. – Так ты это… надолго так собрался?.. Вон, имущество распродаешь...

Если б я знал.

Пожимаю плечами, развожу руками, и она отстает.

Это мне все в наказание, решаю. За снисходительное отношение к ее машине. На свалку хотел ее отправить – а теперь не было бы совсем никакой. За неуважение к ее работе. Все прикалывался – да разве она специалист? Да разве это работа? А теперь она реально работает, а я сижу.

***

Работает она что-то слишком реально и постоянно задерживается. Или она и раньше так работала, просто я не замечал. А теперь сижу дома один, и пустой день без нее тянется целую вечность. И как это можно так допоздна работать.

Ни разу больше она не заикается про ужин. Зная, что без нее ни готовить, ни ужинать я не буду, она готовит его заранее, а потом разогревает, и мы ужинаем вместе, как бы поздно она ни пришла.

И все-таки – как-то приходит она позже обычного. На часах одиннадцать, и усталость, опустошенность на ее лице не поддаются описанию. Обычно я встречаю ее в дверях и помогаю снять пальто. Сейчас я чувствую, какая она холодная, трогаю ее покрасневший нос и вдруг до меня доходит:

- Ты че, пешком шла?!

- Да…

- Зачем?

- Устала на работе, хотелось развеяться.

А ко мне домой не торопилась. Однако не это волнует меня: я устал говорить ей, чтоб ездила на такси. И трудно представить, до чего доходит ее скупердяйство.

- Я шла по Майль, тут даже ночью не опасно… Это ж тебе не Сентрал Парк… А я и там тоже как-то в по темному гуляла… И с Таймс Сквера в полночь пешком ходила… Я – крепкий орешек…

Игнорирую ее попытки отшутиться и решаю безапелляционно:

- Не смей больше ходить домой одна. Я буду тебя встречать.

- Андрюш, зачем…

- Ты – моя жизнь. Ты – наша жизнь. Затем, - вопреки мрачному и раздраженному расположению духа нахожу в себе силы обнять ее и щелкнуть по носу, а затем чмокаю в этот самый нос.

С этих пор каждый вечер я забираю ее, и мне положить, что мои бывшие коллеги иногда видят меня за рулем ее Тойоты.

***

После обеда. Тепло и солнечно для декабря. Сегодня иду пить пиво с пацанами из Гринхиллз. У них какой-то семинар, который они коллективно сочканули ради меня. Я тронут.