Давай по-взрослому

- Потом мы уходим в каюту, где набрасываемся друг на друга, срываем друг с друга одежду и очень страстно занимаемся любовью. Пока под нами не проламывается кровать.

Катаюсь по полу, меня бьет истерика.

- Ну вот откуда, - задыхаюсь, -… тьфу, не могу… откуда у девчонок в башке вся эта муть…

- Тебе противно будет теперь любить меня.

- Да-а-а-а, гря-а-а-азная, противная моя, - со смехом, имитирующим страстный, похотливый рев, лезу к ней, хватая за руки. Швыряю на кровать, а она отбивается, отчаянно вертя головой. Как и следовало ожидать, меня прет от этого во сто крат сильней, чем если б она не делала ничего. Поэтому в скором времени я уже сладко толкаюсь в нее, приговаривая: - С кем трахалась, а… в тринадцать лет... бесстыжая… М-м-м-м… сладкая… чувственная… горячая… Вот тебе… на… Да, стони еще... маленькая ты дрянь… Сладкая моя… любимая… И не смей сейчас думать об этом поющем патлатом придурке на корабле! Нос откушу!

- А-а-а-а... - (это ей опять стыдно, я аж чувствую, как внутри она съеживается), - а как спалишь?

- Да как – по носу твоему и спалю!

- А как это?

- Да ты его морщишь всегда так смешно, если о чем-то беспредельном думаешь.

***

Незаметно на город спустилась ночь, и мы пьем ее. Опять вылезли на балкон и смотрим на небольшой, почти квадратный Ривьюлет сквер внизу, под нами. Ночью в скверике темно и посредине только угадываются лавочки, расположенные вокруг небольшого памятника Моэму, а сам сквер черным пятном зияет среди окружающих его пустынных мэйферовских улочек. В ночи они скучные, освещенные ночными фонарями да запаркованные наглухо машинами.

- Ночи поначалу были самым трудным, - ни с того ни с сего меня прорывает.

- Да, для меня – тоже, - признается она. – Засыпалось жутко тяжело, а потом... сколько раз я просила, чтобы ты приснился мне, Андрюш – ты не снился никогда. Я не суеверна, но приписывала это тому, как сильно ты на меня злился.

- Да, сильно, - признаюсь. – Так сильно, что больно было. Мешало. Жить мне мешало. Вообще не фурычил. Не функционировал. И не хотелось даже пытаться разобраться в том, что произошло.

- Я все к этому привела.

- А я повелся. Должен был быть умнее. Для начала можно было просто поговорить. Но у меня перед глазами стояли картинки того, как ты с кем-то другим, и мозги просто не хотели включаться. И все это несмотря на то, что мы знали друг друга всю жизнь. И я примерно столько же хотел тебя. Ну, и любил – тоже.

-  И тогда – тоже?

- Вот именно, что тогда – тоже. Не будь так, в смысле, если б расхотел и разлюбил, я бы, может, проще отнесся ко всему и попытался бы более трезво оценить ситуацию. Надо было во всем разобраться, а не так, сразу -  на помойку. Обычно у меня это неплохо получается. Ну, там, на работе...

- Как же я ненавидела ее, твою работу... Хотя прекрасно разбиралась в том, что там у тебя как происходит... Что это не твоя вина, просто работа такая... Но меня переклинивало, когда злилась на тебя... И у меня не было решения... не было сил... и мозгов, чтобы спокойно и трезво поискать его вместе с тобой... А потом мне все сильнее казалось, что ты и не хочешь его искать. Да, ума не приложу, что мы теперь будем делать. Теперь ты вообще принсипал...

- Что-нибудь придумаем. А принсипалом я не стал бы, если б не ты, - смотрю ей в глаза с очень нежной признательностью. – Я уже говорил «спасибо»? – целую ее.

- Говорил. Не за что, - улыбается она.

- Блин, вот тогда накосячил... Слушай, ты когда структурированные кредитные договоры читать научилась?

- Это ж был не кредитный договор.

- Пофигу. Пункт-то был по кредитованию. Не, я не издеваюсь. Просто даже из адвокатов, если не из финансового права, мало бы кто сходу въехал. Я, когда узнал, что это все ты, меня аж перекосило.

- Да, хотела б я тогда на тебя посмотреть, - улыбается опять. – Не мог поверить, что Оксанка, балда-вертихвостка с нулем в башке, рубит право?

- Отчасти, - признаюсь и получаю от нее щелчок по носу, а потом поцелуй туда же. – Ну, потом еще стыдно стало, что издевался над тобой. Больно даже... И просто хотел сказать тебе «спасибо». Оксан, - говорю, глядя ей серьезно в глаза. – Ты – настоящий друг. Для меня это много значит, что я могу положиться на тебя. Честно.

- Можешь, - подтверждает она просто. – Всегда. – А потом добавляет уже совсем серьезно, каким-то изменившимся, резким, решительным тоном, глядя пристально мне в лицо: - Знай – я никогда тебя не подставлю. Без базара. Скорее сама подставлюсь.

- А вот этого уже точно не надо. Вообще, у тебя разве не было потом косяков из-за этого?

– Не-а. Во-первых, вставка эта была вообще не от мира сего. Прямо-таки маргинальная в своей косячности.

- Согласен. Не ожидал от вас, если честно. Не ваш формат.

- Не наш. Наши сделали ее по требованию клиента. У нас была ТельКо, и я сама слышала, как говорили, что «грины» сроду не пропустят, зубами вырвут еще до подписания Эл-о-Ай. А марк ап попал ко мне так, случайно. Девчонка одна попросила переформатировать и перевести на английский новые вставки. Я на этом проекте так была, на подхвате. Как, впрочем, в большинстве случаев.

- Но все-таки, что-то заставило тебя на ста двадцати страницах открыть именно ту, на которой был мой пункт.

- «Что-то»... Не что-то, а ты, Андрюш. Вот в тебе когда-нибудь чей-нибудь имэйл-адрес вызывал... прилив нежности... сердцебиение... головокружение... а? Уверена – нет...

- Почему же – твой...

- Но это было давно... А тут... я так дико скучала по тебе... страдала, блин... и вдруг среди этого гигантского адресного списка – солнце. Прямо в лицо мне – прыг: andreas.eckstein@greenhills.com. Я монитор целовать была готова... целовать и тихо плакать... – она вообще-то смеется, но я сжимаю ее и чмокаю в губки. – Ну и залезла в регулировки по файненс, твои регулировочки... посмотреть, как ты там... А когда увидела, что вставка еще на месте, поняла, что хреново. Что ты проярил ее.

- Проярил, как пень. Теперь хоть яйца есть признать.

- Да брось, с кем не бывает. Я когда поняла все, мне так... Андрюш... жалко тебя стало... Не потому, что ты – балбес, а наоборот, потому что ты умный... м-м-м... – чмокает меня, - а это была тупая, наглая подстава. Не против тебя лично направленная, но все же. Несправедливо. Если б ты знал, как мне там у нас всех поубивать захотелось. Это ж могло реально тебя завалить.

Как мне кайфово сейчас, если б кто знал. И за что мне, уроду, думаю, нежась в лучах ее любви и преданности. Заботы. Так и говорю ей: