Давай по-взрослому

», - трубит какой-то плакатик в схваточной. Поначалу мы над ним подтруниваем, затем, взявшись с тупым смехом за руки, как и в школьные годы не ходили, несемся на лестничную площадку. Там она начинает ходить по лестнице, вверх-вниз, вверх-вниз… Она долго так ходит, топ, топ, топ, а я стою внизу и провожаю ее взглядом туда-а-а – сюда-а-а. Она спокойна и вообще-то должна бы дышать тяжелее. Схватки словно делись куда-то. Не помогает.

Мы возвращаемся в схваточную и радости на наших лицах уже поменьше. На мой вопрос, о чем она думала, когда ходила по лестнице, она говорит, что просто считала ступеньки.

- Хочешь, домой езжай, переоденься, - шутит она. – Интересное не скоро начнется… Как у тебя сегодня прошло хоть?

Рассказываю ей про ту часть собеседования, которую успел пройти. Говорим о Блю Боут осторожно так, с мнимым безразличием, словно посторонние наблюдатели. Долго на нем не задерживаемся.

- Ничего, подадим в Федбанк Реконстртукции и Развития, - кивает она. – Там хоть общественно полезно.

- Канеш.

Время тянется, мы порой забываем, зачем здесь.

- Цветные, черно-белые… голые женщины с большой грудью и беременными животами… акварель, акрил, литографии… – вспомнив, что висело в вестибюле, говорим о картинах.

Потом приходят схватки, реальные уже, и больше мы ни о чем не говорим. Она начинает беспокойно ходить по комнате, затем ложится-таки в кровать.

Я догадываюсь, что к ней приходит боль: она уходит в нее, концентрируется на том, чтобы терпеть ее и остается с ней один на один. Она закрывается для внешнего мира, включая меня. Когда к ней обращаются фрау Шмидт или еще кто-то из медперсонала, она не смотрит им в лицо. Ей будто нужно не лажануть перед кем-то и выдержать, вытерпеть боль. Когда она говорила на Кранахском мостике: «Боюсь, что не смогу держать себя в руках», я не воспринял этого всерьез, а теперь вижу, что именно это, видимо, является ее целью. Как странно.

Хочу облегчить, хочу сделать что-то, если можно сделать, поэтому постоянно массирую ее, как нам показывали, чтобы хоть как-то расслабить, но она не расслабляется. Напоминаю ей про техники дыхания и другие нюансы, про которые говорилось и читалось, но то ли делает она не так, то ли просто не помогает – ей не легче.

Прошу у фрау Шмидт положить ее в теплую ванну, чтоб расслабилась – а вдруг поможет? Сама она ничего не просит, будто дар речи потеряла. Если б я до этого сомневался, то сейчас реально понял бы, что нужен здесь. Да ведь я знал, что так будет.

Веду ее в ванную и, когда там все готово, помогаю залезть в джакузи и кажется, даже засыпаю на кушетке рядом, пока она там сидит. Устал от ее напряжения. После мне это припомнят.

Ночь наступает. Не знаю, сколько она торчит там, но, когда просыпаюсь, вода в джакузи уже холодная, а она все сидит, вернее, корежится от боли с глухими, мучительными стонами – ни фига не расслабилась, по-моему.

В итоге мы снова в схваточной. Уже глубокая ночь. Кажется, на курсах говорили, что дети часто рождаются ночью? Сложно представить себе, что наш сын сейчас родится… скоро родится… вообще родится… Как тяжело это, когда твоя женщина так мучается в сантиметрах от тебя, а ты не знаешь, чем помочь. А то, что делаешь, не помогает.

Ее уже нормально выворачивает, а я оглушен тем, что ей больно, а мне не больно. И я не чувствую ее боли.

- А-а-а... – совсем недавно рядом так стонала чужая женщина на опустевшей теперь кровати. Ее ребенка уже давно достали. Теперь все отодвинулось очень далеко, я забыл, что думал тогда – я слышу только ее и вижу, что ей очень больно.

- Пять сантиметров. Плохо открывается, - фрау Шмидт железобетонна в своем постановлении, а Оксанку косит этот вердикт, она роняет голову в отчаянии. Ей дают проглотить что-то стимулирующее, поясняя, что это гомеопатия.

Фрау Шмидт уходит, и я слышу, как она у них там, в аквариуме передает кому-то смену. Жаль, толковая тетка. Не говорю об этом Оксанке, но она, кажется, тоже слышала.

- Оксан, тебе очень плохо? Ты чего так стонешь?

- Нет.

- Может не надо так сильно?

- Как могу.

- Не обижайся. Мне кажется, от этого ты сильнее напрягаешься.

- Мне так легче.

- Может попросить ПДА?

- Предложили б, если б было неизбежно.

- Зачем ждать, чтоб стало неизбежно... Зачем так мучиться...

- Напрягают мои стоны?

- Нет, конечно. Просто тебе еще понадобятся силы.

- А-а-а...

Ей постоянно дают пить, уговаривают, требуют, чтобы пила много. От этого ей постоянно хочется в туалет и во время схваток это доставляет ей отдельные мучения.

Проходит час, другой. Мы торчим тут сто лет.

Как тяжело все. Как тяжело ей. Схватки идут теперь сильнее, чаще. А мне хочется сделать что-нибудь. Она далека от меня и одинока. Между нами нет связи, думаю в отчаянии, только то внутри нее, от чего ей сейчас так больно.

Я знаю, кто я и что надо со мной сделать, но не могу остановиться: мне хочется бежать, чтобы заглушить это отчаяние... такой дозой, какая на это понадобится. Может, хоть под этим делом почувствую ее или мне покажется, что чувствую.

Поверить не могу, что все это думаю сейчас. Поверить не могу, что часть меня отказывается верить, в то время как другая часть пинает в зад, чтоб встал и под каким-нибудь предлогом вышел, бросил ее и сделал то, что мне хочется. Настолько я потерял контроль.

Настолько она потеряла контроль. Она не контролирует себя, а боль... боль контролирует ее полностью. Она не знает, куда ткнуться, а мне вскоре надоедает это. Бл...ть, надо же что-то делать. Надо же делать что-то. У нее сил нет уже совсем, как же она рожать будет, как будет тужиться.

- Оксаночка, милая...

- Уйди...

А хрена я уйду. Не обращаю внимания на ее наезды и начинаю массировать ее, в который раз. Вдруг хоть чуть-чуть поможет.

Она не может лежать, не может стоять, не может ходить. Садится на гимнастический мячик, будто так может быть лучше. Тыкается лбом во что-то, и когда накатывает очередная схватка, кричит уже. Они теперь идут почти подряд, а толку никакого.

Ей больно. Твою мать, это ж как же больно, наверное, как больно. Ведь она многое способна вытерпеть, я ж знаю, но тут... охренеть, как больно... Я тоже не могу уже.

- Мозги не крути, - рычу на нее, такую неспособную что-либо воспринимать, а значит и возражать мне – тоже. Ее не трясут как раз схватки, но трясу я: – Давай ПДА без разговоров.

- Не даду-у-ут, - стонет она. – Уйди-и-и... оставь меня... в покое... Поздно уже, раньше надо было...

Поздно? И что – ни хрена не сделать... только сидеть тут, как пень? Иди, бл...ть, делай что-нибудь.