Давай по-взрослому

Нам восторженно рассказывают о том, что решение медперсонала униклиники, ставить ПДА или нет, не обсуждаются. Мол, это ж только лучше, если все естественным путем. А то недавно приехала одна мамочка к ним рожать и с порога кричит: «Ставьте!!!!!!» - а ей поздно уже, ребенок вот-вот родится.

- Так что, не ставите, если поздно? – смеется одна из будущих мамаш, а другая рядом с ней белеет на глазах.

- Только если роженица – адвокат, - рубит акушерка. - Или жена адвоката. Есть тут у нас адвокаты?

Это ж надо. Скромно молчу, не высовываюсь. Оксанка кусает губы, подавляя усмешку, а я продолжаю усердно массировать. Насчет ПДА им виднее, я в курсе. Но буду держать под контролем, когда придет время.

В обед мы идем на речку. Здесь совсем недалеко до Кранахского мостика.

День сегодня пасмурный. То ли поэтому, то ли Виланд соврал, и им реально некуда девать бабло, даром, что кризис – у Блю Боут на той стороне уже в обед горит подсветка и окутывает нас мягким синим светом, совсем, как два с половиной года назад. Над Блю Боут, как предметом моих поползновений, особо не задумываюсь. Кажется, в их Employee Referral Program я попал в ящичек под названием «игнор». Ну и ладно.

Пробуем целоваться на мостике, но быстро бросаем это гиблое дело – холодина на нем сейчас, февраль, как-никак. У нас тут тоже крещенские морозы бывают.

- Чего смеешься? – бормочет она мне прямо в губы, кутаясь в мои объятья, как в одеяло.

- Да вот подумал: а круто все-таки, что у сыны днюха будет в мае, а не в феврале.

Она тоже улыбается: - Да, здорово, - и в синем блю-боутовском ореоле на хмуром фоне реки ее личико вспыхивает мечтательной лампочкой.

- А еще радуюсь, - продолжаю я. - Все-таки, не все тебя в этом твоем состоянии напрягает. Представляешь, как будем втроем, а?

- Абсолютно не представляю. Мне вообще иногда кажется, что все это – сон. А что там, во мне – новый человек, наш ребенок, я еще не поняла как-то.

- Странная, - беру ее лицо в руки и долго целую, ощущая потребность поднять ее на руки и положить куда-нибудь, где можно будет потом ее раздеть и заняться с ней любовью. Но сейчас негде.

- Я вот тут сейчас подумала: а ведь всего два в половиной года назад мы с тобой тут стояли и целовались... И представить не могли,

что

будет.

- Ага. Я тоже об этом подумал.

Ее умиляет, что у нас с ней одни и те же мысли, и она нежненько трется о мое лицо:

- А тебе не кажется, что это было из другого кино? И мы были другими?

- Конечно. Ты была вдвое меньше. Прости, - но она весело смеется, и я нежно прижимаю ее к себе: - Я хотел сказать: меньше на одного человека.

- А когда у нас будет сынок, все и подавно изменится. Что останется тогда от нас?

- Думаю, нас меньше не станет. Станет больше.

- Глубокомысленное рассуждение.

- А я тебе серьезно говорю. Ты про чувства? Они будут развиваться, думаю. Мы же развиваемся. Про наши характеры? Они – тоже.

- Да уж. Я и так уже пытаюсь вспомнить, какой была до того, как мы с тобой встречаться начали, - смеется она. – Не выходит.

- Я тоже изменился. Все мы меняемся. И меняем друг друга.

-  Неужели я изменила доктора Андреаса Эккштайна? Во дела.

- А тебя это так возбуждает? М-м-м? – делаю вид, что хочу залезть к ней под просторное кашемировое пальтишко цвета «камель». – Вечно вы, женщины... власти вам над нами не хватает, что ли…

- Вовсе нет. Но интересно, что ты признал этот факт.

- Ну, признал. А ты не обольщайся, - щелкаю ее по носу, обнимаю: - И хорош жить завтрашним днем. Ориентируйся на то, что все меняется, принимай это. Включай в свою жизнь. Приспосабливайся,

детка

, - наставительно запечатлеваю на ее сморщившемся было носу звонкий поцелуй.

- Андрюх, спасибо тебе... – выдает она внезапно, - ...что ты меня так морально направляешь. Именно морально направляешь, мозги-то у меня есть вообще-то, но... меня ж перемыкает... если что вдруг...

- Да зна-а-аю, - смеюсь. – Всегда пожалуйста.

- Да, если б не ты... Это благодаря тебе я хоть как-то развиваюсь. Тебе, возможно, не видно прогресса, но... я пытаюсь.

- Рад стараться.

- Да. Я иногда думаю, что ты с меня ничего не поимел, я имею в виду, я ничего не дала тебе, никак твою жизнь не обогатила. Ты понимаешь, о чем я? Ты не узнал благодаря мне ничего нового.

- Ни фига себе – не узнал, ни фига себе – не обогатила. А вот это? – нежно треплю ее пальтишко в районе животика. – М-м-м, и не только это, - треплю в районе попки и других районах.

– Да я ж не об этом, Андрюх, ты же знаешь. Нет, я не настолько умна или сильна, чтобы как-то стимулировать развитие твоего характера или помочь тебе... узнать что-то новое.

- А музыка твоя как же? Ну, там, стихи твои? Книжки?

Она вздыхает, качает головой с грустной улыбкой. Пожизненное самопоедание. И все-таки, в глазах ее я читаю тоску и отчаянную надежду на то, что она сейчас ошибается, и что я возражу ей сейчас.

И я возражаю:

- Окса-а-анка... Ты дополняешь меня. Делаешь мою жизнь яркой, красочной. Живой. Обогащаешь меня. Во многом, Оксанка, во многом. Вот хотя бы эмоционально. Ты посмотри – с тех пор, как ты со мной, благодаря тому, что ты вообще есть, я понял, что могу любить. Какие чувства испытываю... и испытывал... Не будь тебя, не было бы их, этих чувств.

До сумерек далеко еще, но неонки светят всё ярче. Блю-боутовская подсветка сияет теперь по полной, а мы с ней любим синий. Мало у нас теперь синего, это сейчас единственный источник, зато какой.

- Это ж как будто бы... жить в серости, - продолжаю, - жить себе, жить. И вдруг – толчок какой-то, вспышка и – бах. Радуга. Солнце, - она уже смеется над моими словами, но в душе кайфует от них, я в этом уверен. –

Вот

ты что для меня. Да, изменила ты меня, поросенок ты маленький.

Она даже не пытается скрывать насмешливого недоверия. Думает, прикалываюсь.

- А еще про секс, - продолжаю. - Мне необязательно говорить, но, может, ты сомневаешься, кто ж тебя знает. Так что - нет... Это не только секс, ну и вообще – секс – это не главное. Но... Оксанка... – реально не выдерживаю уже, качаю головой, - посмотри на нас... посмотри, какой он у нас... Разве можно представить нас... без него? И именно поэтому он у нас такой. Ты можешь найти слова?

- Нет, не могу, кажется, - лепечет она. Не смеется уже. Проняло.