Давай по-взрослому

Так, еще одно бесполезное замечание ни о чем. Третье по счету. И подряд. Не узнаю его. Это раньше он мыслями не разбазаривался, потому что каждая секунда его времени должна была приносить кэш. И послушать его всегда было не бесполезно. А теперь... бледный он какой-то без проектов своих. И тормознутый, кажется.

Мне наскучил этот зануда. Я уже готовлюсь либо спасать беседу каким-нибудь умным наблюдением относительно перемен, грядущих в лице закона Мовенпика, либо тупо свалить от него. А что с ним будешь делать, если он наехать хочет, но, судя по всему, не решается. Пусть предъявляет письменно, что ли. Не вовремя, правда, малёк, бабла подзаработать не успел. Но – фигня, раскрутимся как-нибудь.

Я, короче, к жене хочу. Но он просыпается:

- Ты сейчас... чем занимаешься?

- Финансовым правом.

- Где?

- Хорн.

- Бутик?

- Ага.

Он кивает сопереживающе и несколько нерешительно, барабаня по стойке пальцами. Потом опрокидывает остатки куантро и берет себе еще. Давай, мужик. Рожай. Я тебе помогать не собираюсь.

- Нравится?

- Пока не понял. Но скорее хорошо, чем плохо.

Я тоже допиваю свой куантро. И тут на дне опорожненного стаканчика внезапно узреваю откровение: это он не из-за Оксанки. Он ни о чем не подозревает. Просто виноватым себя чувствует передо мной, что ли. Сгладить хочет, чтоб без косяков. Вот хохмы.

Разговора в

этом

духе мне тоже не хочется, но, сделав это открытие, я малость расслабляюсь:

- Кажется, бутик – вполне неплохо после детсада у «больших», если хочешь самостоятельной жизни понюхать. За полцены.

Он смеется и кивает.

- Заодно и кругозор расширить, - продолжаю невозмутимо, а сам не могу не улыбнуться, - хоть, казалось бы, был он у тебя шире некуда.

- К научной и преподавательской деятельности все это тоже применимо.

- Да вообще – к любого рода деятельности. Вне

фирмы

.

При этих моих словах Айке Вольфинг делает нечто, что вижу и слышу у него впервые: раскатисто хохочет. А я, поняв, что Оксанке ничего не грозит, и он тут тупо отдыхает, чувствую прилив веселой оборзелости и тоже тарю следующий куантро. И еще на меня находит сознание и ощущение того, что мы с этим сиятельным занудой «в одной лодке»:

фирма

для нас обоих уже в прошлом, хотя до недавних пор отнимала львиную долю нашего времени, а значит, жизни. И неважно, что он в промежутке успел поменять шило на мыло.

- И как

тебе

твоя деятельность вне фирмы? – спрашиваю у него.

- Пока не понял, - парирует он. – Но скорее хорошо, чем плохо.

- А что, собственно, стряслось? – справляюсь невозмутимо.

Оборзел, говорю же.

- Да так… По всей видимости, должен был наступить

брейкинг пойнт

… переломный момент – он и наступил. Это если

ин э натшелл

… вкратце.

Интересно то, что он, похоже, сам верит в сказанное. Интересно также, когда он почувствовал этот самый переломный момент. Когда глотал что-то – что, кстати? – на берговской кухне, а Оксанка наблюдала за ним тайком?

- В декабре было, - вспоминает он. – Обычный день… несколько дедлайнов… я – только из аэропорта. Кофейку себе хотел… и тут что-то как кольнет… как-то сразу понял, что хватит, кажется.

Про то, как его взяли за задницу Интерсепторы, он деликатно молчит – или правда думает, что его тогда не это шарахнуло. Черт с ним, может, правда не это.

Сдержанно киваю, отпивая куантро, понимаю, мол. А сам думаю, что вот в кои-то веки обладаю информацией, которой не обладает он. Только кайфа от этого не испытываю никакого.

Он мне неинтересен, но и не раздражает больше. Я забил на него, ни в чем его не виню, да и все менее склонен рассматривать свой уход из Гринхиллз, как трагический для своей карьеры. Даю ему теперь рассказать о его публикациях, которых он уже успел настрочить с полдюжины (я за это время написал одну, но он даже и ее читал). О том, что не может с точностью объяснить, когда и как понял, что «дальше так нельзя». В этих его излияниях проскакивает прежний Вольфинг – стоило ему кирнуть, он начинал затекстовывать тебя трепом про сделки, бабло и клиентов, потому что больше рассказать ему было не о чем. Приходилось слушать, шеф же. Сейчас я слушать его не обязан, просто не спеша допиваю свой дринк. Он не мешает мне в этом, вот и даю проехаться по ушам.

Краем уха слышу, как он рассказывает про свои лекции и ухмыляюсь про себя. Тоже мне – Гордон Гекко для юристов. Хотя нет, куда ему. Рассматривая его, соображаю, что ему и правда не идет кэжуэл.

- Вот так и стал сильнее после кризиса, - подводит он между тем итог.

Да, всем бы нам из него выбраться, думаю, хотя конкретно сейчас ни в каком кризисе себя не ощущаю. Наоборот – камень с сердца, что нам не грозят подъезды. Так

вот

зачем мы сюда приперлись.

Только сейчас замечаю, что он деликатно не вспоминает про обстоятельства моего ухода. Вряд ли поменялось его отношение к этому, но мне плевать. И вообще – стакан мой опустел.

- Как там Сальвина? – спрашиваю на прощанье.

- Лучше. Скоро выпишут.

- Она тоже в Гамбурге? – спрашиваю дальше, хоть и понятия не имел, что с ней вообще что-то было.

- Да нет, у

себя

.

На пляже движение, кое-кто бросает танцевать, народ кучкуется вокруг какого-то непонятного сооружения. Жениха с невестой мадрины и падрины волокут в центр событий. Намечается что-то знаковое. Надо пойти посмотреть и заодно найти Оксанку.

- Ладно, пойду проверю, все ли

там

в порядке, - с улыбкой собираюсь уходить.

Разговор наш на этом окончен – хорошо, что поговорили. Вряд ли будем пересекаться, но у топ-юристов же как – все может быть. Хоть я и не «топ» теперь.

Блин, пьяный уже, что ли, но – не могу удержаться напоследок:

- Айке... всегда хотел спросить... риталин или кокаин?

- Модафинил, - говорит он, не задумываясь и ничуть не удивляясь. – С утреца вот так вот: вж-жик – и порядок. А вечерком – ноктамид... ну, в крайнем случае, валиум – и отбой. Все легально, но – ты уж прости за фамильярность – жопа. Сейчас схожу постепенно, снижаю дозировку под присмотром. На начальной стадии помогли в Санасе – это клиника такая частная, не слыхал?

- Прямо ложился на реа? -  не верю.

- Пришлось. Жена поставила ультиматум, мол, иначе сама не пойдет. А у нее жизнь стояла под угрозой.