Страница 109 из 175
Волосы у нее уже давно сухие, но я все расчесываю их, расчесываю, вдыхаю их аромат, отмечая, какие они у нее красивые и как убегающие лучи заката старым золотом зажигают в них редкие искорки.
Не одобрив вслух парикмахерских мер, произведенных над ее волосами, но и не раскритиковав их, она закемаривает у меня на плече.
- «...
Велено было царским указом: «По примеру всех христианских народов — считать лета не от сотворения мира, а от рождества Христова в восьмой день спустя, и считать новый год не с первого сентября, а с первого генваря сего 1700 года.
»
Смешно как, «генваря»… Эт января, значит? А?
Мы давно друг другу не читали, а «Петр Первый» - книжка пусть длинная, но интересная и читается легко. Она говорила, что перечитывала ее сто раз, но сейчас не слышит обращенного к ней вопроса.
«
И в знак того доброго начинания и нового столетнего века в веселии друг друга поздравлять с новым годом.
»
Откладываю книгу
на этой злободневной ноте. На ее тумбочке лежит Булгаков, которого она, верно, в последнее время забросила и к которому тянусь теперь через ее плечо. Открываю на первой странице и читаю – смотри-ка, и тут:
«
Через два часа придет Новый год. Что принесет мне он?
»
- Эт точно, зай, - прерываясь, произношу в спящее ее лицо. – Вот взять хотя бы нас с тобой. Новый год на носу, а что мы имеем? Одну больную и одного выздоравливающего...
- ...и одного здоровенького, - отзывается она сонно, не открывая глаз. У нее громко и грозно урчит в животе. – Мы, кстати, есть хотим, - поясняет.
Болезнь ослабила не только ее саму, но и колючесть ее, колкость, шиповатость. Вот она и дает подобраться к себе. Словно мы должны вновь привыкнуть друг к другу.
А я понял команду и: - Конечно, - вспрыгиваю выполнять, погладив животик и... меня будто током бьет... – Блин, Оксан, что это, а... – впервые за последние десять дней она улыбается, блаженно зажмурившись. – Давно он уже
так
?
- Пару дней...
- Круто...
В нашей умной книжке говорилось, что они начинают пинаться... да, теперь и начинают. Какое важное дело чуть было мимо не прошло. Даже не утруждаюсь обидеться на нее за то, что она не сказала мне, не поделилась этой первой осязаемой и для меня радостью. Просто сейчас мне становится весело, и о грустном я решаю не думать.
- Сы-на... – уже беседую с ним, обхватив животик, и, забыв, зачем меня посылали, бросаю на нее абсолютно отупелый от счастья взгляд. А она смотрит на меня со сдержанной улыбкой и гладит вдруг тихонько по голове. Так безмолвно и начинается наше примирение – под аккомпанемент-напоминание ее, нашего животика.
– Забыл, - вскакиваю, но на бегу бросаюсь к ней и, пока она начинает кашлять, запечатлеваю на ее пересохших губах звонкий поцелуй.
Она пытается сморкаться, а я: – Полегче, лучше в себя тяни, - наставляю ее, вспомнив, что ей говорили сегодня в больнице.
Я вожусь долго, потому что у меня в этом деле меньше опыта. Наверняка она опять засыпала.
– Кушать где хочешь? – спрашиваю ее из кухни, когда готово. - Может в спальню принести?
Но она уже выходит ко мне и садится за стол:
- Да ладно, не такая я немощная...
«...каким вчера был ты» - заканчиваю мысленно ее фразу, и по моей улыбке она сразу улавливает это, еле заметно улыбается в ответ и пьет бульон.
- Извини, я не смолил курицу.
- Ничего.
Наблюдаю за ней, распираемый умилением. Пытаюсь вспомнить, как сам вчера доходяжничал, только, кажется, в меньшей степени ее умилял.
Это, наверное, защитнический инстинкт во мне сработал, под зад пнул, заставил быстрее поправиться – чтобы мог ухаживать за моей девочкой. Или она меня просто вылечила.
- М-м-м... – она с наслаждением жует второе.
- Вкусно? – спрашиваю с надеждой.
- Кайф. Где достал?
Русских магазинов у нас в городе нет. Да я и не ходил никуда. Хитро прищуриваюсь, молчу таинственно.
- Офигеть, – она делает вид, что сейчас выронит вилку. - Что – сам пельмени лепил? - а я гордо улыбаюсь:
- Сам. С Новым годом.
- С Новым годом. С наступающим, вернее.
- С наступающим. Правда у нас на Новый год манты делают, но я решил: от простого – к сложному.
- Да, точно, ты казахстанский же у меня... – она задумывается, словно забыла, что хотела сказать, а потом вспоминает и говорит тихо и спокойно: - Прости. Прости за... все эти дни.
- Нет, ты меня прости, – лезу уже к ней через стол, потом – вокруг стола.
- Да ладно, ты же и правда... В общем, это же...
- Мог раньше тебе сказать.
- Да. Чего не сказал?..
- Боялся, что сбежишь еще в Лондоне. Или из-под венца. Или после венца. Ты ведь сбежала бы, а? Оксан?
Она сидит уже у меня на коленях и, покашливая, подставляет моим поцелуям свое лицо. Я глажу ее везде и когда добираюсь до рта, ее губы отвечают мне вполсилы, но это ровно на порядок больше, чем было вчера, или позавчера, или всю неделю, когда не было ничего.
- Не знаю, - говорит она. - Теперь и не узнать уже – ты не позволил мне принять это решение самостоятельно. За меня решил.
- Знаю... я не должен был... ... – глажу ее животик, а сам целуюсь с ней. - Мы... в современном мире живем. Я должен был... предоставить тебе право выбора... а не втягивать тебя... пока не узнаешь... И я признаю свою вину... И не раскаиваюсь ни фига, что втянул... и что тебе никуда не деться теперь... м-м-м...
- Не деться, - соглашается она. – Теперь придется
так
. Но ты прав - мы живем в современном мире и это несправедливо, когда твой партнер не обладает всей информацией о тебе. Хоть мы, кажется, теперь все друг про друга знаем.
- М-м-м... да? – осведомляюсь, жуя ее ушко.
- Да, - она спокойна, как танк. - Ты – конченый нарк и брехло. А еще ты трахал в нашей постели другую бабу, которую одобрил твой брат и которую ты собирался представить своим родителям, только она тебя кинула...
- М-м-м... обожаю, как ты намеренно искажаешь факты... – я залез руками к ней под маечку и, не дожидаясь приглашения, но и подвоха никакого не ожидая, массирую там двух голеньких, изголодавшихся по мне красавиц.
- А я, – преспокойно продолжает она, будто это и не ее сиськи там тискают, - психическая истеричка со склонностью к обжиранию и самопожиранию... - она бросает взгляд на худые руки, которые вчера расковыряла и которые я покрываю осторожными, нежными поцелуями, чтобы потом вернуться к моим маленьким, - зацикленная на собственных заблуждениях, мстительная до паранойи. А еще однажды на одной студенческой вечерине я делала минет Келлерману.
Та-а-ак.