Кровавый рубин

— Ты? — выдохнул он, и этот шепот был страшнее крика. — Ты, дворовая девка, смеешь поднимать на меня руку?

Он схватил Катю за горло одной рукой, приподнимая ее над полом. Горничная захрипела, ноги в поношенных туфлях заболтались в воздухе, задевая подол платья Ольги. Иван не ударил ее сразу. Он смотрел, как синеет ее лицо, наслаждаясь своей властью, а затем с силой швырнул ее об угол дубового комода. Раздался глухой, тошнотворный хруст. Катя сползла на пол бесформенной кучей, не в силах даже вскрикнуть.

— Катя... — Ольга попыталась потянуться к ней, но Иван уже стоял рядом.

Несколько раз ударил тяжелым сапогом в грудь и живот, а затем намотал густые косы девушки на кулак, заставляя ее голову запрокинуться. Катя была жива, веки подергивались, а из разбитого рта вырывался свистящий выдох. Иван не обращал внимания на ее стоны. Он потащил ее к дверям, как тащат тушу убитого зверя, и выбросил в коридор.

— Иван, не трогай ее! Пожалуйста, — шепотом просила Ольга, пытаясь ползти вслед за ними.

Он обернулся в дверях. Его лицо, исцарапанное, перекошенное, не выражало ничего человеческого.

— Тебе она больше не прислуга, — бросил он. — Надо было сразу убить, знал ведь, что науськивает тебя. Ну да ничего, теперь возьмусь за ваше воспитание. Матвей! — громко крикнул он, и спустя несколько секунд в коридоре показался один из старателей Ивана. Тот, кто чаще всего ходил за Ольгой, тот, кого она боялась едва ли не сильнее мужа. Высокий, крепкий, с абсолютно пустым лицом и сальным взглядом, готовый выполнять любой приказ хозяина.

— Забери девку, — велел Иван. — Она ваша.

Ольга видела, как грязные руки старателя подхватили обмякшее тело Кати. Дверь захлопнулась, отсекая Ольгу от последней живой души, которая пыталась ее спасти.

Три дня Ольга провела в лихорадочном оцепенении. Она не выходила из спальни, вздрагивая от каждого шороха за дверью. Однако Иван больше не приходил. Уехал на дальние прииски, а когда приедет, не сказал. В доме царила мертвая тишина, прерываемая лишь далеким гулом грозы, которая никак не могла разродиться дождем вот уже который день. Ольга была уверена: Кати больше нет. Она видела тот сальный взгляд Матвея, слышала тяжелое дыхание Ивана и знала: из рук этих людей живыми не выходят. Мысль о том, что последняя родная душа погибла из-за нее, выжигала все внутри, оставляя лишь пепел.

На четвертое утро в комнату вошла Стеша — девчонка из местных, которую взяли на службу неделю назад. Она ставила поднос с кашей так медленно, что Ольга невольно подняла голову. Стеша оглянулась на закрытую дверь, губы ее дрожали, а глаза испуганно бегали по сторонам.

— Барыня... — прошептала она, наклонившись очень низко и делая вид, будто поправляет складки на одеяле. — Жива она. Катя. Я видела.

Сердце Ольги пропустило удар. Она схватила девчонку за теплую, пахнущую пригоревшим молоком руку.

— Где? Где она, Стеша? Говори!

— У барака, за старым сараем... Видела я ее в сумерках, когда за водой ходила. Лежит она там, в лопухах... Старатели-то все поутру в штольню ушли, смена долгая будет, до ночи не вернутся, поди. Матвею, что за вами ходит, я сонного порошка в чай добавила, до обеда проспит...

Ольга не раздумывала. Боль в спине, тяжесть в животе — все отступило перед безумной, горячечной надеждой. Она накинула на плечи темную шаль, скрывающую фигуру, и вместе со Стешей выскользнула через черный ход, чтобы не заметила вездесущая экономка, не доложила потом хозяину.

Они бежали задворками, кусты рвали подол дорогого платья, но Ольга не замечала этого. Барак старателей стоял на отшибе, приземистый, сложенный из почерневших бревен. Возле него всегда пахло дешевым табаком и немытыми телами, но сейчас там было пусто и тихо.

За сараем, в густых, запыленных лопухах, Ольга увидела обнаженную девушку.

— Катя... — Ольга упала на колени, не заботясь о грязи.

То, что она увидела, заставило ее задохнуться от ужаса. Катя лежала на боку, подтянув колени к груди. Ее лицо превратилось в сплошной синяк, глаза заплыли, а на обнаженных плечах и бедрах чернели следы чужих грязных пальцев и ожоги от махорочных окурков. Катя дышала, но дыхание было поверхностным, свистящим, а взгляд, когда она приоткрыла веки, оказался пустым, направленным в никуда.

— Уходите... Ольга Николавна... — едва слышно прошептала она разбитыми губами. — Убьют...

— Молчи, милая, молчи, — Ольга гладила ее по спутанным, грязным волосам, глотая слезы. — Никто тебя больше не тронет.

Она стянула с себя теплую накидку, укутала верную горничную. Звери, настоящие звери! Попользовались девушкой, избили, обесчестили и бросили умирать. Ведь бросили! Ночи, несмотря на июнь, холодные, не выжить ей тут одной.

— Пойдем, — Ольга попыталась поднять девушку. — Я спрячу тебя!

Катя мотнула головой.

— Найдут.

— Не найдут, — внезапно горячо зашептала Стеша. — За оврагом землянка есть, старая, еще дед мой там от рекрутчины прятался. Никто о ней уже не помнит, но стоит целая. Там спрячем. А что тело исчезнет, так никто внимания не обратит! Зверья здесь много, подумают, что утащили волки или медведи. Случается тут такое.

Они тащили Катю вдвоем. Ольга, забыв о своей беременности, подставила плечо, чувствуя, как Катя обмякает с каждым шагом, как голова тяжело падает ей на грудь. Стеша держала с другой стороны. Каждый шаг отдавался болью в животе, но Ольга лишь крепче сжимала зубы. Они пробирались через бурелом, пока не вышли к заросшему мхом холмику, из которого торчала покосившаяся труба.

Землянка внутри пахла сыростью и старой листвой. Там было темно и холодно, но для них это место сейчас казалось самым безопасным на свете. Трубу только пришлось убрать от греха подальше, но Катя не замерзнет, Ольга принесет ей теплых вещей, не придется топить.

Они уложили бедняжку на старый топчан, обмыли раны. Стеша сходила домой, принесла еды и теплое одеяло. Ольга смотрела на истерзанную служанку и впервые за долгое время почувствовала не страх, а холодную, как сталь, решимость. Она больше не позволит мужу ничего у нее отнять.