Кровавый рубин

Глава 8

1894 год

Дом оказался огромным. Даже в самых смелых своих мыслях Ольга не представляла его таким. Он был совсем новым, краска нигде еще не облупилась, а свежее дерево фасада, не успевшее потемнеть от суровых уральских дождей, сияло на солнце, точно слиток того самого золота, что сделало Ивана Верховодина хозяином этих мест.

Внутреннее убранство поражало изысканностью, которую Ольга меньше всего ожидала встретить в такой глуши. Белоснежная лепнина, паркет из темного дуба, тяжелые бархатные портьеры глубокого изумрудного цвета и изразцовые печи, о которых с такой гордостью рассказывал муж. Все здесь было попыткой перенести частицу блестящего Петербурга в дикое сердце тайги. Ольге хотелось думать, что все это ради нее. Для нее Иван Игнатьевич построил этот дом, старался, чтобы ей было хорошо.

Муж с каждым днем пугал Ольгу все меньше. Да, не было в нем петербургского лоска и утонченности, не читал он Байрона и Шекспира, не умел оценить тонкое звучание Моцарта, но и Ольгу не обижал. И даже в супружеской постели старался быть осторожным и в меру своих сил аккуратным. Понимал, что жена у него слишком хрупкая и нежная для грубых ласк.

Первые дни молодая графиня входила в права хозяйки с тихим трепетом и присущим ей природным достоинством. Она распорядилась расставить привезенные из столицы книги в библиотеке, лично выбрала место для фортепиано в гостиной и приказала сменить тяжелые скатерти в столовой на тонкий лен. Ей хотелось наполнить это холодное, пахнущее стройкой пространство своим дыханием, сделать дом жилым и теплым. Слуги — в основном крепкие местные девки и суровые, неразговорчивые мужики — поначалу смотрели на новую хозяйку с опаской, но ее спокойный голос и справедливые распоряжения быстро усмирили их настороженность. Она не терпела небрежности, но всегда благодарила за расторопность, что было в новинку для здешнего люда.

— Слишком мягки вы с ними, Оленька, — говаривал Иван Игнатьевич, наблюдая за ней во время завтрака. Его массивная фигура, казалось, заполняла собой всю комнату, а голос гремел даже вполсилы. Слуги при хозяине говорили шепотом и бегали еще быстрее, чем когда распоряжения отдавала Ольга. — Уральский мужик понимает только твердую руку. Ослабишь хватку — сядут на шею, а то и в карман залезут. Здесь закон тайги, а не светская болтовня. Тут со слугами нужно пожестче.

Ольга лишь кротко улыбалась в ответ. Ей не хотелось спорить с мужем; пока он был рядом, его энергия подавляла, но и давала странное чувство защищенности.

По вечерам, когда муж запирался в кабинете с приказчиками, Ольга садилась за бюро и писала сестре в Петербург:

«Милая моя Лизонька! Если бы ты видела, как здесь величественно. Тайга обступает наш дом плотной стеной, и в этом есть какая-то древняя, суровая красота. Иван Игнатьевич окружил меня невероятной роскошью, дом наш — сущая шкатулка с секретами. Порой мне кажется, что я героиня сказки, которую завезли в ледяной замок. Тоскую по нашим прогулкам у Летнего сада, но здесь, среди этих исполинских елей, я чувствую себя по-настоящему нужной. Иван Игнатьевич говорит, что я — его талисман...»

Дни постепенно становились короче. Небо, еще недавно синее и звонкое, налилось тяжелым свинцом. Однажды утром, проснувшись, Ольга увидела в окно, как мир преобразился. Первый снег лег на ветви елей пушистыми шапками, скрыв под собой корявые пни и жухлую траву. Стало пронзительно тихо.

Иван Игнатьевич третьего дня уехал по делам в Пермь, обещая вернуться вскорости, но пока не возвращался. Без его тяжелых шагов и властных окриков дом словно присел, затаился, прислушиваясь к скрипу собственных половиц. Ольга проводила дни за фортепиано, наигрывая легкие сонаты, или же читала в глубоком кресле у окна, порой отрываясь от страниц и глядя на улицу. Если первое время она была занята хлопотами по обустройству, то теперь начинала скучать. Надеялась, что ей удастся уговорить Ивана Игнатьевича устроить прием или даже бал. Например, к Рождеству. Установить в гостиной огромную елку, пригласить лучшие семьи Перми. А к лету, быть может, и вовсе съездить к родным в Петербург, показать, какая она теперь стала. Если, конечно, к тому часу ей не придет время рожать первенца. Пока еще не было никаких признаков, но Ольга знала: Иван Игнатьевич ждать не станет. Да и ей было бы веселее, если бы в доме появился младенец.

На четвертый день после отъезда Верховодина случилось несчастье. Ольга была в верхней гостиной, писала очередное письмо сестре, когда до нее донесся приглушенный вскрик, а затем тяжелый удар и звон разбитого стекла. Она отбросила письмо, встретилась взглядом с Катей, которая в отсутствие хозяина дома тут же, в гостиной, подшивала барыне платье, и вдвоем они спустились на первый этаж.

Молодая служанка Настя лежала на полу, запутавшись в тяжелых изумрудных шторах, которые только что снимала для стирки, а вокруг нее толпились остальные слуги. Высокая лестница-стремянка сиротливо покачивалась рядом. Настя была бела как мел, и на этом фоне полоса крови, стекающая по разбитому виску, казалась черной.

Ольга, не задумываясь о дорогом платье, опустилась на колени рядом.

— Принесите воды! Живо! — скомандовала она застывшим слугам.

Ей пришлось отдать распоряжение еще раз, потому что сначала перепуганные люди не услышали.

Сделав глоток воды, пострадавшая застонала, но глаза не открыла. Пришлось велеть перенести ее в комнату, которую она делила с еще двумя служанками. Наконец девушку уложили на кровать, и Ольга, умыв ей лицо, заметила странную вещь: помимо раны на виске, у Насти не переставая сочилась кровь из носа; густая, темная, она никак не останавливалась.

— Да она уж неделю как сама не своя, барыня, — комкая фартук, прошептала помощница кухарки, молодая девушка, дружившая с Настей. — Все на слабость жаловалась, да носом кровь шла часто. Мы думали — от работы усердной... А она сегодня полезла шторы снимать, охнула только, за голову схватилась — и вниз.

Ольга посмотрела на свои руки, испачканные в крови Насти. В полумраке людской ей на мгновение показалось, что стены комнаты стали теснее, а воздух тяжелее, словно в него подмешали ту самую пыль, что веками копится в закрытых склепах.

— Почему мне не сказали раньше? — голос Ольги дрогнул. — Немедленно пошлите конюха в поселок за доктором. А если его нет — пусть скачет до самого города.

— Так метель же начинается, барыня, — отозвался кто-то из темноты коридора. — Дорогу-то переметет враз.