Кровавый рубин

Глава 4

1894 год

Путь из Петербурга в Пермь превратился в бесконечное испытание на прочность. Ольга знала, что Россия огромна, но не предполагала, что дорога будет настолько утомительной. Сначала она провела сутки в комфортабельном вагоне Николаевской железной дороги, пока добирались до Москвы, затем была короткая передышка и еще одна ночь под стук колес до Нижнего Новгорода.

Но настоящая дорога началась лишь тогда, когда в Нижнем Новгороде она перешла на борт парохода компании «Кавказ и Меркурий».

— Почти неделю в пути, Катя, — вздохнула Ольга, глядя, как берег Нижнего Новгорода остается позади. — И все ради того, чтобы оказаться там, где кончается цивилизация.

— Не печальтесь, Ольга Николавна, — махнула рукой горничная Катя. — Зато гляньте, какое роскошество! Белье шелковое, позолота вокруг! Ни в жисть теперь нуждаться не будете!

На это и была вся надежда. Ольга Шустова, а теперь по документам и перед Богом — Верховодина, происходила из знатного, но давно обедневшего рода. Папенька ее был человеком добрым, но наивным и простоватым. Вроде бы и образование получил неплохое, а все же растерял все состояние вскоре после женитьбы. Состояние то и так было невелико, поскольку и отец папеньки, и его дед имели такой же характер, а еще любовь к спорам и азартным играм. Вот и получилось, что к двадцати годам Ольга имела милую внешность, блестящее образование, статус графини — и ни гроша приданого.

Над Иваном Верховодиным в обществе посмеивались, называя его «золотым мужиком», а втихаря просили у него взаймы. До свадьбы Ольга видела его всего три раза. Когда Верховодин явился в их осыпающийся дом на Литейном, то не стал юлить. Он принес с собой не только запах мороза и таежной хвои, но и векселя, выкупленные им у кредиторов графа Шустова.

Разговор в кабинете был недолгим. Иван Игнатьевич прямо заявил, что ему нужна не просто жена, а «лицо» для его будущей империи. Ему требовались двери министерств, которые открывались перед графским титулом, и безупречные манеры матери его будущих детей. Взамен он предлагал полное покрытие долгов и безбедную старость графа и графини, а также приданое для младших дочерей.

Отец Ольги, плача от стыда и облегчения, подписал согласие в тот же вечер. Он убеждал дочь, что это Божий промысел, хотя оба понимали — это просто честная сделка. Иван покупал породу, а Шустовы продавали остатки своей гордости, чтобы не оказаться на улице.

Ольга не роптала. Будучи старшей, она понимала, что ни ей, ни сестрам хорошее будущее не светит. Таких разорившихся графинь на выданье — целое море. И если уж бросили тебе спасательный жилет, то держись за него, хватайся. И сама выплывешь, и сестер с родителями вытащишь. Единственное, что ее огорчало, — это необходимость покинуть Петербург, поскольку муж настаивал, чтобы она жила рядом с ним. Да и правильно это: негоже мужниной жене проводить время так далеко, пусть и среди знакомых улиц и людей. Связала свою судьбу с мужчиной — будь добра следовать за ним хоть на край земли.

«Пусть глушь, — твердила себе Ольга, потирая пальцем обручальное кольцо, которое было ей чуть велико. — Пусть медвежьи углы и вечные снега. Зато больше не будет дырявых туфель и позорных объяснений с лавочниками. Я буду хозяйкой в его доме. В своем доме. А дом золотопромышленника, говорят, стоит целого города».

В сумочке лежала на счастье Библия в черном переплете — подарок матери на семнадцатилетие. Ольга верила в Бога, но в Ивана Верховодина она верила сейчас больше. Он обещал ей дом среди тайги, который построит специально для нее. Дом, где она забудет о нищете.

Путешествие по воде занимало около пяти дней. Пароход был роскошным: в каюте первого класса имелась не только кровать с шелковым бельем, но и изящный письменный стол, за которым Ольга пыталась вести дневник. В салоне играла музыка, подавали стерлядь и шампанское, но чем дальше они уходили по Каме вглубь России, тем холоднее становился ветер. Изысканная публика постепенно сходила на промежуточных пристанях, и к концу пути Ольга чувствовала себя так, словно они плывут на край света.

Край света, где она не будет ни в чем нуждаться, напоминала себе Ольга. Где у нее будут слуги, драгоценности и положение. А потом, даст Бог, и дети.

— Смотрите, Ольга Николавна! Глядите, какая гора! — Катя указала в окно, когда пароход, тяжело шлепая лопастями, начал закладывать вираж.

Впереди, сквозь густую синюю дымку поздних сумерек, начали проступать очертания города. Пермь не была похожа на Петербург: в ней не было имперского лоска, она казалась приземистой, крепкой и пахла не духами, а дымом из сотен печных труб и свежей древесиной.

Пароход издал протяжный, утробный гудок, от которого вздрогнули стекла в каюте. Ольга поднялась, поправила тонкие перчатки на предплечьях и замерла перед зеркалом. Она выглядела безупречно: бледная кожа, чуть тронутые помадой губы, плотно сжатые, чтобы не выдать волнения. Новое платье немного жало в плечах, зато выгодно подчеркивало тонкую шею. Ей нужно было выглядеть дорого, ведь именно за это было уплачено.

Когда матросы набросили швартовы на чугунные кнехты пристани, Ольга вышла на палубу. Пронзительный, сырой ветер с Камы мгновенно ударил в лицо, выбивая слезы. Уральская осень не знала петербургской мягкости, она пахла скорыми заморозками и прелой хвоей. На пристани было людно: извозчики, суетливые грузчики, купцы в добротных суконных поддевках... Но Ивана Верховодина она увидела сразу.

Он возвышался над толпой, широкоплечий, в распахнутом тяжелом пальто, которое делало его фигуру еще более внушительной. Его лицо, обветренное и грубое, казалось высеченным из того самого камня, который он добывал в своих шахтах. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной и игнорируя толкотню вокруг, и просто ждал, когда спустят трап. В его позе не было суеты, только спокойная уверенность хозяина, встречающего свою самую ценную покупку.

Ольга сошла на берег. Иван подошел к ней, и от него пахнуло мазутом и чем-то острым, мужским. Он не поцеловал ей руку по-петербургски — с его манерами Ольге еще предстояло поработать, — просто взял за локоть, и через ткань слишком легкого для местной погоды пальто Ольга почувствовала, как пальцы мужа, словно железные тиски, собственнически сжались вокруг ее нежной кожи.

— С прибытием, Ольга Николаевна, — голос у мужа был низкий, с хрипотцой. — Долго шли. Кама нынче неспокойна. Устали?

— Дорога была утомительной, Иван Игнатьевич, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я рада, что мы наконец встретились.