Страница 210 из 342
— Хорошо бы набросить на него уздечку, – Уильям вытер испачканные жиром пальцы о скатерть. – Чтобы в случае неповиновения как следует одернуть.
Эдуард вспомнил слова дочери о том, что Петр жил среди драконов и многое о них знает. Он мог бы подсказать, как «накинуть уздечку» на Соргоса.
— И найти Петра. Его любовь главное лекарство для моей девочки.
Немного помолчав, Эдуард добавил, и друзья поняли, что говорил он прежде всего о себе:
— Нас всех лечит любовь.
* * *
Утром Роуз разбудил свежий ветер. Он резво поднимал край тяжелого полога, опрокидывал высокую посуду, оставшуюся после ночной трапезы на столе, веером разбрасывал бумаги с рисунками лабиринтов. Один из листов приземлился Роуз на грудь и готовился взлететь, понукаемый порывом ветра, но принцесса, высвободив руку из-под одеяла, ухватила рисунок за краешек.
На нем был изображен четвертый лабиринт, где художник жирным крестом отметил трактир «Пьяный дракон» – давнюю резиденцию Солнца. Туда попала Роуз после первого побега из королевского замка.
И тут же в памяти всплыла картинка, как она лежит раздетая под Руффом, а из портала появляется Петр и противный женский голос шепчет: «Я же тебе говорила, что ей хорошо».
«Хорошо-хорошо-хорошо!» – уже не шептал, а кричал голос, и Роуз увидела, как она шагает в темное окно, а утоптанная земля неумолимо приближается, суля кратковременную боль и забвение.
— Хватит! – крикнула Роуз и схватилась рукой за Око, которое ощутимо нагрелось. Если вчера принцесса была ослаблена чередой событий, включая бессонную ночь, которую она провела в беседах с Лолибон, гибель королевы, не менее тяжелый перелет в Лабиринты, встречу с отцом, что опять-таки явилось эмоциональной встряской, то сегодня Роуз выспалась и могла мыслить трезво.
— Прекрати мучить меня!
Камень, зажатый в кулаке, ощутимо дрогнул.
— Запомни: я управляю тобой, а не ты мной! – ясно и четко произнесла Роуз, спуская ноги с кровати и откидывая в сторону одеяло.
Камень мелко затрясся.
Откуда-то Роуз знала, что Око трясется не от страха, а от ненависти.
В сознании принцессы всплыл образ маленького, почти прозрачного человечка, закованного в глыбе из застывшей крови. Она видела его глаза, блеснувшие злобой, оскаленный рот с сотней мелких острых зубов. Несмотря на кажущуюся некрасивость непонятного существа, сердце Роуз заныло от жалости к нему. Она видела, что человечек замерз, устал, а камень не только удерживает его в плену, но даже не позволяет подняться в полный рост.
— Милый, сколько же веков ты сидишь скрючившись? – ее голос заставил полупрозрачное существо поднять голову. Оно уставилось злыми глазами в душу Роуз, отчего по спине девушки прошел мороз.
— Кто пленил тебя? И за что?
Злость в глазах человечка померкла, теперь там плескалось отчаяние. Он плотно сжал безгубый рот, втянул голову в плечи и медленно, задевая то локтями, то коленями стенки удерживающего его сосуда, развернулся к Роуз спиной.
— Ты не хочешь со мной говорить?
Никакого ответа.
— Или не можешь?
Лысая голова еще больше спряталась в плечи. Спина человечка сгорбилась. Сквозь тонкую кожу ясно просвечивала гусеница позвонков, а острые лопатки, выпирая под неестественным углом, походили на горб.
Приглядевшись, Роуз не удержала вскрика: то, что она приняла за лопатки, было остатками крыльев, которые кто-то неведомый грубо выломал, не щадя несчастное существо. Два облезлых пера венчали торчащую кость, со временем загрубевшую и обветренную.
— Что за сила изувечила тебя? – Роуз сморгнула слезу.
Она только представила, какую боль испытал человечек, и невольная слеза скатилась вниз тяжелой каплей.
А стоило ей начать переживать за судьбу несчастного человечка и слезный поток было уже не остановить.
— Как можно обречь живое существо на такие муки? – всхлипы мешали ей говорить. – Сколько веков ты стоишь на коленях?
Роуз помнила рассказы и Соргоса, и Лолибон, что не одно поколение драконов владело рубиновым камнем, а значит заточение произошло очень давно.
Она плакала и плакала, вытирая слезы и потекший нос свободной рукой – в другой Роуз держала камень, где спиной к ней сидел человечек, плечи которого мелко вздрагивали.
— Ты тоже плачешь, милый?
Роуз слизнула слезу, которая повисла на губе, но другая, тут же занявшая ее место, упала вниз, стукнувшись о поверхность Драконьего Ока.
Человечек резко обернулся.
Роуз вздрогнула от неожиданности, что спровоцировало падение еще двух слезинок, которые кляксами растеклись на помутневшем рубине и человечка стало не разглядеть. Испугавшись, что навредила камню, Роуз схватила край простыни и начала тереть Око, но оно неумолимо менялось, теряя свой прежний блеск.
Как катаракта наползает на глаз, так белесая муть растекалась по камню.
Тогда она поднесла его к губам. Принцесса помнила, как бабушка Беатрис дышала на увеличительное стекло и протирала его тряпочкой до чистоты, и решила повторить, надеясь, что рубин станет прежним.
Но сколько бы она не дышала, сколько не терла, рубин все больше становился похожим на обыкновенный камень-голыш, каких полно в горных речках или на морском побережье.
— Что же я наделала? – закричала она от ужаса.
Заточенный в камень человечек больше не мог смотреть на мир через прозрачную поверхность, она лишила его и этой малости. Теперь его существование станет и вовсе печальным.
Она держала поблекший камень в лодочке из ладоней и, низко склонив голову, шептала, прося прощения у маленького человечка, которому навредила.
Но камень не подавал признаков жизни. Как бы она хотела, чтобы он хотя бы вздрогнул, подал сигнал, что слышит.
— Прости меня, – шепнула она, прежде чем поцеловать мертвый камень.
* * *
— Милая, проснись! – голос отца заставил открыть глаза.
Роуз лежала в кровати, укрытая до самого носа одеялом. Ночь в пустыне была холодна.
Повернув голову, принцесса увидела Алекса и Уильяма, которые дремали в креслах, укутавшись в теплые пледы. Отец казался бодрым и свежим, но темные круги под глазами выдавали и волнение за дочь, и бессонную ночь.
— Ты плакала? – с беспокойством спросил он, стерев с щеки дочери кончиком мизинца прозрачную слезу.
— Наверное, что-то приснилось, – не вынимая рук из-под одеяла, Роуз нащупала Драконье око. Пальцы провели по его гладкой теплой поверхности. Трудно было понять, ее тело нагрело камень или он был теплым сам по себе.