Феечка

— ПРЕКРАТИ! — Аста резко обернулась. Она нависла над Равенной и несчастной Лейтой, обнажив клыки в ярости. — Просто замолчи! План пошел к черту. Всё пошло к черту!

— Я знаю! — выкрикнула Равенна в ответ. — Всё провалилось, и это моя вина! Позволь мне это исправить!

— Я не слишком-то доверяю твоим планам или твоему здравомыслию. Не сейчас.

С тем же успехом Аста могла прямо сказать, что не верит Равенне — именно так прозвучали ее слова. Словно пощечина.

Пощечина, которую Равенна заслужила.

— Прости, — пробормотала она. — Мне так жаль, Аста.

Орчанка шумно выдохнула, раздувая ноздри, и отвернулась.

— Я обещала Валлеку, что сберегу тебя. Его жизнь была для него менее важна, чем твоя — как и для любого азаи. — Когда Аста снова взглянула на нее, ее взгляд был суров. — Мы придумаем, как его вернуть.

Равенна не знала, входит ли она в это «мы».

Она не имела на это права. Не после такого.

Аста снова заняла пост у входа, и Лейта разжала руки.

Фэйри одарила ее очередным жалостным взглядом.

— Амаранта уничтожает всё. Она как чума: бессердечная и неизбежная.

С этими «ободряющими» словами Лейта молча ускользнула в угол шатра, который облюбовала в последние дни.

Оставшись одна посреди шатра, Равенна почувствовала, как задрожали ноги. Она рухнула на землю. Силы покинули ее вместе с уверенностью и решимостью, растекаясь по утоптанному полу.

Судьбы, что же я наделала?

Ужас ледяным осколком засел в сердце. Как она могла поверить, что одолеет Королеву Фэйри? Вооружившись кинжалом и парой кандалов… Как она могла быть столь самонадеянной?

Потому что у нее были видения? Потому что ее муж решил, что она сама — королева?

Она была никем. Обычной испуганной девчонкой-полукровкой, одинокой в этом мире.

Ей следовало остаться в своих покоях. Не быть больше никому обузой. Всё, что она приносила людям — это несчастье и боль.

Ей должно было хватить смелости остановить родителей, остановить Валлека. Я того не стою. Им не нужно было ее защищать, не нужно было жертвовать собой. Она — пустое место.

Впервые после смерти матери Равенна отчаянно по ней затосковала. Она не позволяла себе слишком сильно скучать по Эйн, сосредоточившись на мести, но теперь, среди обломков этой мести, Равенна разрыдалась. Обхватив себя руками, содрогаясь от рыданий, она жаждала услышать тихий голос матери, почувствовать ее нежное утешение. Прикосновение Эйн ничего бы не решило, но в этот черный час Равенна не желала ничего иного.

Но Эйн ушла. Как и Валлек.

Слезы обжигали щеки, но Равенна не вытирала их. Она не могла пошевелиться, ссутулившись на полу. Мышцы стали тяжелыми, ватными; ей и не хотелось двигаться. Здесь, в грязи, было ее место. Среди червей.

Дыхание стало прерывистым — груз провала давил на плечи. Связь внутри нее — та драгоценная нить, которую она годами отрицала, но которой глупо позволила окрепнуть, — натянулась от расстояния. Он был жив, пока еще жив — она чувствовала хотя бы это. Но он был далеко. Не здесь. А должен был быть.

Он должен быть здесь.

Валлек был единственным, кто имел значение. Тот, кто должен был вести за собой и менять мир. Боги, судьбы — что бы это ни было — пометили его для величия.

А она была лишь пиявкой, цеплявшейся за него в надежде впитать хоть каплю его спокойной уверенности. Он знал свое место в мире, и если она была рядом с ним, принадлежала ему, то и у нее появлялось это место.

Она не хотела, чтобы этим местом стала его погибель.

— Прости. Это моя вина. Прости…

— Вороненок? Что случилось? Ты…

— Это моя вина.

Равенна не вставала с пола. Не могла.

Она смутно осознавала, что кто-то входит в шатер и выходит.

Пришла Фенна, целительница, чтобы осмотреть ее руку. Равенна лишь отстраненно чувствовала боль, когда Фенна промывала раны от когтей Амаранты.

Ей хотелось сказать старой орчанке, чтобы та оставила всё как есть. Она заслужила эти раны. Но голос пропал.

Фенна почти не смотрела на нее, хотя Равенна чувствовала на себе ее оценивающий взгляд. Целительница о чем-то спрашивала, но Равенна молчала.

На лагерь опустилась ночь. Равенна поняла это только по запаху костров. Кто-то поставил перед ней миску с похлебкой, но она не притронулась к еде.

Где-то посреди ночи в шатер протиснулся Оберон.

Его мощное тело с трудом помещалось внутри; он осторожно обходил шесты и низкий холст потолка. Подогнув ноги, он лег рядом и положил шею ей на спину.

— Вороненок, поговори со мной.

— Это моя вина. Прости.

— Всё хорошо. Мы справимся.

— Нет. Это моя вина.

— На ошибках учатся, а потом оставляют их в прошлом. Мы вернем твоего мужчину.

— Он у нее. Это моя вина.

Теплое дыхание Оберона коснулось ее щеки, затем — бархатистая морда.

— Мы вернем его, Вороненок.

— Прости. Прости.

Равенна не двигалась. Слезы не высыхали.

Она так и осталась на полу, отчаянно цепляясь за призрачную нить связи внутри. Она боялась сжать ее слишком сильно, чтобы та не оборвалась, но пока нить жила, жил и Валлек.

Это было ее единственной надеждой, единственной целью.

Если он жив, она всё исправит.

Она позволила себе поверить в его уверенность, в их общее будущее. Позволила романтическим жестам и мечтам о счастье вскружить ей голову.

Она забыла, что с самого детства была помечена смертью. Для той, что предсказала падение Королевы Фэйри, иного исхода быть не могло. Все, кто пытался это предотвратить, кто пытался обмануть ее судьбу, закончили ужасно.

Пора было перестать позволять им спасать ее. Пора признать: ее путь написан магией и кровью. Судьбу не обманешь.

Ей суждено погибнуть, и она намерена забрать Амаранту с собой.

Лишь к рассвету к Равенне вернулась чувствительность. Слезы оставили соленые дорожки на лице, а конечности давно затекли.

Снаружи что-то происходило, но ей было всё равно.

Пока Оберон не начал толкать ее носом.

— Равенна? Равенна, ты должна очнуться. Ты им нужна.

— Я никому не нужна.

Оберон фыркнул.

— Хватит. Вернись к нам.

Она не хотела. В оцепенении было облегчение, холодный уют, в котором можно было тонуть до самого конца. Возвращение означало боль.

Когда она снова не шевельнулась, Оберон толкнул сильнее.