Страница 147 из 158
А мне прямо неловко сделалось, но я все же рискнула разрядить обстановку и продавить свою повестку дня.
— Но все же нехорошо, что рядом с Кириллом и Арсением никого, кроме Михаила сейчас невидно. Могут поползти слухи.
— Плевать, — фыркнула мать.
— Но мама, это может негативно отразиться на предвыборной компании.
— Не отразится..., — отмахнулась женщина, а затем протянула руку, выбрала самую большую клубнику из вазочки и сунула ее себе в рот, прикрывая веки и явно наслаждаясь ее вкусом.
Я поджала губы, но снова ринулась в бой.
— Если тебе невыносимо быть рядом с Ниной...
— Именно так! — кивнула мать.
— Тогда я могу сделать это за тебя.
— Да? — прищурилась Алла. — А тебе это зачем надо?
— Ну, Михаилу сейчас важно показать, что семья сплочена общим горем. Особенно перед выборами. Мы будем приезжать туда с Ренатом. Поддержим братьев. Посветимся на людях. Сделаем вид, что мы — это одна семья.
Мать долго утюжила меня взглядом. Дула губы и вытягивала их трубочкой, заставляя меня невероятно нервничать и внутренне исходить на измену. Но все же согласно кивнула и подытожила:
— А ты права.
Она удовлетворенно дернула подбородком и снова потянулась к клубнике.
— Ну а чья же я дочь? — усмехнулась я и постаралась улыбнуться.
Но мать уже не смотрела на меня. Она была в каких-то своих нетрезвых мыслях.
— Хорошо, Милана. Одобряю. С Михаилом я этот вопрос обсужу, проблем не будет. Ты показывайся в клинике ежедневно. Обязательно с Ренатом. Это важно! Заезжай ненадолго, но, чтобы было видно, что вы поддерживаете друг друга. И будем надеяться, что это все ненадолго. Не сегодня, так завтра Нинка представится, а потом уж останется лишь пережить похороны и Мише в образе безутешного отца семейства взойти на политическую арену. А там уж, Миланка, кто знает, какие высоты нас с тобой ждут.
Мама захлопала в ладоши и рассмеялась, а затем снова зыркнула на меня недобро и буркнула:
— И смотри, ничего не испорть мне, Милана. Иначе обещаю, что забуду, что ты моя дочь и просто сошлю тебя в Сибирь, да там и похороню заживо.
Мать произнесла это все, а у меня пробежал холодок по спине. Но я предпочла от всего этого отмахнуться, резонно считая, что быть в такой тяжелой ситуации рядом с парнями всяко важнее, чем слушать пьяные угрозы матери.
Да и чего уж там...
Совсем скоро нас ждет новая жизнь.
Да!
Милана
А уже на следующий день я в компании Айдарова приехала в хоспис проведать ребят. Так предвкушала эту встречу, так к ней готовилась, а по факту уже на пороге палаты скисла, нос к носу столкнувшись с Эвелиной Мазур.
Она была прекрасна, как сон, изящно прикладывала к уголкам глаз шелковый платочек, изображая глубокую и безутешную печаль. И неимоверно меня бесила!
Просто потому, что как пиявка присосалась к Киру и не отходила от него ни на шаг, протягивая к нему свои руки, как ядовитые щупальца. И складывалось впечатление, что она вообще не осознавала, что тут происходило. Вырядилась, как на парад. Лицо размалевала. Еще и облилась с головы до ног приторно-сладкими духами.
Я отвернулась, не в силах смотреть на эту вертихвостку.
Я вся сосредоточилась на Арсе. Он осунулся, под голубыми, некогда ясными глазами, залегли темные круги отчаяния и усталости. Уголки его пухлых, чувственных губ опустились.
Я видела, как ему было плохо.
Как он страдал от душевной боли. А я ничем помочь не могла. И обнять была не в силах.
— Мне так жаль, — шагнула я ближе к нему и кончиками пальцев коснулась его запястья. Обожглась о его горячую кожу и тут же одернула руку, чувствуя, как меня топит в горечи и сострадании.
— Спасибо, — кивнул он, а затем едва слышно добавил, — что вернулась...
В его голосе было столько усталой нежности, что мое сердце дернулось за ребрами и судорожно сжалось.
Бедный мой мальчик...
И ведь ничего больше не скажешь в ответ. Пришлось лишь кивнуть. А после мы всем составом покинули палату и прошли в кафетерий, что был тут же, на этаже. Уселись за крайний столик у окна и надолго замолчали, пока я не решилась нарушить эту звенящую, парализующую разум тишину.
— Арсений… Кирилл… Расскажите о ней. О своем детстве...
Кир дернулся, как от пощечины. А вот Арс потер лицо, а потом вымученно мне улыбнулся. И все-таки заговорил. О своей маме. О том, какой замечательной была. Что она красиво пела. И любила черно-белые фильмы. Что она пекла самые вкусные блинчики на свете. На этом месте его подхватил Кирилл, и они запоем, но уже вместе принялись воскрешать в памяти все то радостное, что они бережно хранили о самом дорогом человеке.
Тогда-то я и словила прищуренный, полный злобы и недовольства взгляд Эвелины, но лишь тепло улыбнулась ей, а затем выкинула девчонку из головы, полностью сосредотачиваясь на том, что говорили братья Ремезовы.
Так и начались наши дни.
Мы с Айдаровым приезжали после пар в хоспис и старались снова и снова вспомнить про Нину Ремезову что-то хорошее. Пересматривали старые видео и фото. И старалась в этом бесконечном темном туннеле боли и печали отыскать лучик света, который бы хоть сколько-то озарил эти последние дни жизни умирающей женщины.
Это горе нас сплотило.
Мы открывались друг другу по кусочку, складываясь в один большой пазл. Становились единым целым.
Говорили и о моей бабушке тоже. И что ее постигла та же неизлечимая болезнь.
В этом, отстроенном на руинах мире, не было никому места. Сначала из него ушла Мазур. Не вынесла сидеть с нами ежедневно и терпеть то, что наши разговоры снова и снова вращались лишь вокруг персоны Нины Семеновны. А потом сама собой отпала нужна приезжать со мной в хоспис и Айдарову.
Мы с парнями выторговали у судьбы себе время.
Воровали минуты запретной, но такой нужной нам близости то тут, то там. На лестнице целовались, как одержимые с Киром. Зависали, обнявшись, с Арсом в пустой процедурной. Ничего такого. Мы просто дарили друг другу тепло. Поддержку. И любовь.
Так пролетели почти две недели — как в тумане.
А Нина Семеновна все так и лежала в своей палате. Тихо. Без движения. Пока врачи не сказали, что у нее в этом мире остались лишь считаные часы. Так оно и было...
А я не успела приехать.
Меня в тот вечер задержала мать. Заставила отправиться с ней по магазинам и болтала без устали про всякую ерунду. А я ей на все это должна была отвечать и улыбаться.
Потому что надо.
Потому что этот мир полон дерьма и вот таких дерьмовых, как моя мать, людей.