Страница 146 из 158
Глава 43 – На что не пойдешь ради любви…
Милана
Я нашла мать в банном крыле. В джакузи. Она была здесь одна. Слушала музыку, попивая шампанское и заедая его сочной клубникой. На фоне всего происходящего этот праздник жизни выглядел каким-то чудовищным кощунством. Но я даже виду не подала, что меня подобная сцена сколько-нибудь смутила и двинула прямиком к родительнице, надевая на лицо маску абсолютной невозмутимости.
Завидев меня, мать кивнула мне и улыбнулась, а затем дала знак рукой, чтобы я присоединилась к ней.
Что ж...
Пора было побыть маминой дочкой.
Мы расстались с Киром всего лишь час тому назад, а я уже по нему ужасно скучала. Точно так же, как и по Арсу. И более не могла выносить этого подвешенного состояния, где мы были не способны поддержать друг друга, вынужденные корчить из себя равнодушных незнакомцев.
Хотя, казалось бы, да?
У нас был такой отличный козырь на руках, и я наконец-то рискнула его использовать.
Я скинула с плеч халат и осторожно ступила в горячую, бурлящую воду. Уселась не напротив мамы, а рядом с ней, приобнимая ее за руку и укладывая голову на ее плечо. Вздохнула, прикрыла глаза и тихонько спросила:
— Что празднуешь, мам?
— А разве не понятно? — Алла довольно рассмеялась и сделала большой глоток из бокала.
Я молчала. Сердце стучало тяжело и глухо. Но все же пришлось сипло выдавить из себя:
— Нет...
На самом деле я кривила душой. Я догадывалась, но до последнего не хотела верить в то, что женщина, которая меня породила, была такой черствой и жестокой сукой. Оказывается, я ее совсем не знала.
— На хоспис Нины уходили огромные средства. Плюсом, она потянула за собой баснословное количество активов при разводе. Я была в шоке оттого, сколько Михаил уступил ей по доброте душевной. Но сейчас, когда эта блаженная стоит одной ногой в могиле, можно выдохнуть и перекреститься. Да, она по своему завещанию почти все оставляет своим этим разнояйцевым опарышам. Но под моим чутким руководством мы с мужем найдем способ, как отжать все назад. Хватит им и того, что они унаследовали от их бабки.
Каждое ее слово падало мне в душу тяжелым, раскаленным камнем.
Я слушала. Кивала. Гладила ее по руке. И внутри меня медленно, но верно что-то умирало.
— Вот как...
Я поджала губы и глянула на нее быстро. Она пьяно улыбалась и горделиво драла нос выше, вообразив себя царицей египетской, но я не стала ей мешать. Пусть дальше «мироточит», мне не жалко. Ведь хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Да? Да!
— Я думала, мама, ты неплохо относилась к Нине, — осторожно ступила я на тонкий лед.
— Я? Ну точно..., — зло рассмеялась она.
— Но ты ведь рассказывала мне совсем другую историю.
— Тогда ты была не готова к правде, — отмахнулась мать и закатила глаза.
— Мне казалось, ты в какой-то мере сочувствовала Нине, мам.
— Пф-ф-ф, никогда такого не было, Милана. Я с первого дня, как увидела Мишу, ненавидела ту, что стояла у меня на пути и все еще была его женой. И нет, мне не было жалко увести у нее мужа. Она свое с ним пожила, больше двадцати лет как сыр в масле каталась. Но по-хорошему отпустить его не пожелала. Придумала целый спектакль со своей этой беременностью под старость лет. Зачем? Кому она была нужна? Она ведь прекрасно понимала, что Миша серьезно увлекся мной.
Так это все правда.
Парни не врали...
Боже-боже!
Она болтала без устали, а я прикрыла глаза и просто слушала ее нетрезвую исповедь, которая больше походила на чванливое хвастовство. И не собиралась ее тормозить. Наоборот! Я предоставила ей свои свободные уши и только кивала едва ли не на каждое ее слово, давая ей иллюзорную веру в то, что мы с этим монстром в одной упряжке.
— Пришлось немного постараться, девочка моя, — хмыкнула мать горделиво и потянулась, чтобы налить себе еще шампанского из бутылки, которая стояла тут же в серебряном ведерке со льдом. Я услужливо перехватила у нее инициативу и принялась заботиться о ней сама, давая ей возможность продолжать откровенничать.
И мать меня не подвела.
— Миша — мужчина конкретный, знаешь ли. И никогда бы не бросил беременную супругу, пусть и набившую оскомину. Да, он всем сердцем любил меня, но ему бы просто не простили подобное с его политическими амбициями. Пришлось хитрить.
— Что ты сделала? — протянула я ей полный бокал игристого, но мать лишь передернула плечами.
— Неважно, Милана. Главное, что эффект получился сногсшибательный, как видишь. Миша ушел из семьи и выбрал меня. Нина же успешно и досрочно избавилась от бремени. А то, что у нее случился рецидив рака? Ну, тут уж я не виновата. Такова жизнь.
— Ясно, — кивнула я и заставила себя улыбнуться этой страшной женщине.
Ведь совершенно было понятно, что у нее не было ничего святого. Она бы переступила через любого и пошла по головам в борьбе за свое счастье.
— Да ни черта тебе неясно, — фыркнула вдруг мать, а затем заливисто рассмеялась. — Ты ведь не жила, как я, верно? Не скребла по сусекам от зарплаты до зарплаты. Ты не думала, где будешь жить завтра, если сегодня не сможешь достать денег на съемную, убитую однушку в Бирюлёво. Ты не прошла через огонь, воду и медные трубы, как я. Ты даже не знаешь, чем пахнет отчаяние. Не понимаешь, что значит не спать в три ночи, потому что мысли о незавидном будущем, как прожорливые черви грызут твои мозги нон-стопом. Тебе проще меня осудить. За то, что я боролась за сытую жизнь и свое счастье. Будто бы она, эта Нина его заслужила, а я нет. Да?
— Мама, что ты такое говоришь? — кинулась я к ней и обняла женщину, а она вдруг всхлипнула и разрыдалась, некрасиво подвывая и хлюпая носом.
— Я хотела любви!
— Я понимаю...
— Я хотела пожить на полную катушку! Для себя! Для тебя! Понимаешь?
— Конечно, мам...
— Я влюбилась, как девчонка. Я не могла просто взять и отдать этой Нинке своего мужчину. Слышишь?
— Да..., — кивнула я, но лишь для галочки.
Мне была до звезды ее истерика и серая мораль. Я на мир смотрела своими глазами и имела свою голову на плечах.
— Молодец, — залпом заглотила бокал шампанского мать, а затем подхватила бутылку из ведра и принялась хлебать вино прямо так, смотря на меня в упор, и вдруг усмехаясь.
А затем выдала хрипло:
— Я Милана не просто так добралась до таких высот, чтобы на ровном месте включать жалость. А потому мораль сей басни такова: я свое никому не отдам!
— Ну и правильно, — легко пожала я плечами, но Алла продолжала сверлить меня недобрым взглядом и хлебать алкоголь прямо из бутылки.