Страница 135 из 158
Глава 39 – Пусть земля ей будет пухом…
Милана
Мне было холодно. Внутри. Снаружи.
Везде!
Полы черного пальто рвали порывы шквалистого ветра, пробираясь под кожу и стискивая сердце колючей, ледяной лапищей. Сдавливая его. Расплющивая. Убивая...
Соленые ручейки слез непрерывно катились из глаз. Это уже не было выворачивающей душу истерикой. Это было нечто намного хуже — отчаяние, как оно есть. А еще всепоглощающая боль, с которой нужно было примириться и научиться как-то жить, ибо я знала — она уже никуда не уйдет.
Она теперь со мной навсегда.
И природа будто бы чувствовала это мое всепоглощающее горе и была абсолютно со мной солидарна. В столице в это время еще стояла золотая осень, а здесь, в Сибири одним днем наступила зима. Свинцовые тучи висели низко, щедро посыпая стылую, продрогшую землю колючей ледяной крупой. А ветер истошно завывал между бесконечными крестами кладбища, будто бы сам оплакивал всех тех, кто покоился здесь среди могил.
Мать не поскупилась на похороны.
Гроб из благородного красного дерева. Венки из живых цветов. Выписанные из районного центра гробовщики в костюмах и белых перчатках. Фотограф, который совсем казался тут некстати. И священник с выездом на место — старенький и сиплый, он приосанился и читал заупокойную молитву чуть громче обычного, словно бы хотел докричаться до беспощадных небес, которые забрали у этого мира самого дорогого мне человека.
Забрали внезапно. Вероломно. И подло. Без возможности проститься…
Я должна была быть рядом с ней! Я должна была держать ее за руку!
Я обязана была сказать, что люблю ее…
А я узнала все вчера утром от матери, будучи за две с половиной тысячи километров отсюда. На меня просто вывалили самую ужасную новость в мире, а по факту словно напрочь меня обесточили.
Вокруг что-то происходило вроде бы, а я…
А я стояла на паузе, до сих пор слыша в голове страшные слова матери:
«Бабушки больше нет…»
Старушки, знакомые мне до боли, жались друг к другу на противоположной от ямы стороне. Плакали. Стирали с морщинистых щек набегающие слезы и что-то глухо причитали. Дыхание вырывалось из их ртов маленькими белыми клубочками пара, давая понять, что они еще живы.
Они — да. А моя бабушка уже нет.
И от этой пронзительной мысли вдруг стало так нестерпимо плохо, что я задохнулась. Оглянулась в полнейшей панике по сторонам и напоролась воспаленным взглядом на глаза Арса и Кира. Они стояли чуть поодаль от нас. А мне захотелось закричать, потому что мне было запрещено искать утешения у единственных людей, у которых я могла бы еще его получить.
Мать абсолютно замкнулась.
Михаил был ко всему капитально безучастен.
И я совсем потерялась, будучи один на один со своим горем.
Как в тумане прошел обряд предания земле. Каждый из присутствующих кинул горсть промерзшей глины на крышку гроба в знак вечного прощания. Кажется, я кричала, когда могилу поспешно закапывали парни из ритуального агентства. А затем просто выла, когда увидела на могильном холме установленный временный крест с черной табличкой, где почему-то было написано имя той, кто еще должна была жить и жить.
Галина Федоровна Няшина...
Через два с половиной месяца ей исполнилось бы всего-то шестьдесят четыре года. Я должна была прилететь к ней на Новый год, чтобы обнять. Чтобы поздравить. Чтобы сказать много важных слов!
Я не успела с ней попрощаться!
Я развлекалась и трахалась, когда моя бабушка здесь умирала. Совсем одна!
Боже...
Я ненавидела себя за это!
— Миш, дай ей успокоительное, — где-то на периферии сознания услышала я слова матери. А затем кто-то запихал мне в рот какую-то таблетку и заставил ее проглотить. Спустя минут пять я впала в долгожданный блаженный ступор.
Нет, мне все еще было адски больно. Но уже плевать на это. Я отрешенно смотрела через окно арендованного родителями автомобиля на то, как подружек бабушки пакуют в микроавтобус. Потом точно так же вяло следила за мелькающими перед моим взором картинками сменяющегося пейзажа.
Кладбище. Голые деревья. Мой крошечный поселок с убитыми дорогами, старыми домами и всего парой-тройкой светофоров. А потом раз — и мы приехали.
Это был единственный приличный в городе ресторан, где мать с Михаилом решили устроить поминальный обед. Мы сидели за одним столом. Братья Ремезовы напротив меня. Все остальные отдельно. Поели. Выпили.
Кто-то завел шарманку, принимаясь вспоминать, какой жизнерадостной, доброй и светлой была баба Галя. Этого я вынести уже не смогла.
Подскочила с места.
За мной тут же дернулся Кир, но Арс успел его осадить. Угнетенные взрослые не обратили на это никакого внимания. Они тупо ждали, когда все закончится и мы наконец-то сможем уехать из этого места.
Навсегда!
Мне же…
Мне же было все равно! Казалось, что в глубине моей души больше не осталось света. Ни к Киру, ни к Арсу. Они не были виноваты в этом. Только я.
Только я одна!
Не знаю, как ноги донесли меня до уборной. Как-то. Я влетела в кабинку, и меня долго там выворачивало от нервной, голодной тошноты. Там же я еще раз основательно проревелась в голос. А затем словила паническую атаку, снова и снова щипая себя за руки и пытаясь убедить припухший от паники мозг, что это все всего лишь страшный ночной кошмар.
Вот только я все никак не просыпалась...
А спустя еще минуту дверь в туалете скрипнула. И через пару секунд в мою кабинку постучали.
— Милаша?
— Теть Валь? — прохрипела я, узнавая голос нашей соседки и лучшей подруги моей бабушки.
— Да, это я. Ты как там?
— Плохо.
— Иди обниму тебя, детка.
И я пошла. Упала в теплые, пахнущие старостью и пирожками объятия. И снова заскулила, не в силах примириться с этой пугающей реальностью. А очнулась уже в коридорчике, где теть Валя усадила меня на деревянную скамеечку и протянула мне конверт. Обычный. Белый. Немного помятый. И на нем рукой моей бабушки было написано: «моей Милашке».
— Она еще прошлым летом узнала свой страшный диагноз,. Шансов у нее не было, лечить там уже было нечего. Врачи сказали, что опухоль неоперабельна. Рак поджелудочной железы четвертой стадии с метастазами в печень и брюшину. Она призналась нам всем сразу, но наказала молчать.
— Но, почему? — всхлипнула я.
— Ты ведь в Москву собиралась, детка. У тебя впереди была учеба и новая жизнь. Если бы Галка тебе всю правду рассказала, то ты никуда бы от нее не уехала.
— И правильно бы сделала! — в сердцах воскликнула я.