Страница 51 из 52
Когда стало известно, что у Арье есть идея создать в Израиле русский театр, я пришёл к нему и сказал: «Хочу поехать с вами». Арье ответил: «С удовольствием. Но знай – никаких гарантий». Я никогда не был в Израиле, но идея отъезда меня полностью захватила – в ней был какой-то непередаваемый вкус жизни, драйв, уникальность того, что перед нами открывалось. Так родился театр «Гешер».
С самого начала у меня возникло ощущение невероятной эмоциональной близости с Лёней Каневским. Это чувство трудно объяснить, измерить какими-то параметрами, но оно изначально было очень глубоким, почти родственным. Я учился у Евгения Михайловича Арье, а Каневский был актёром Эфроса, что совершенно выдающийся факт его творческой биографии. То есть мы оба вышли из великих режиссёрских школ. Поэтому Лёнино существование на сцене было мне исключительно близко. Оно питало тем, что невозможно сформулировать, – это некие токи, идущие глубоко изнутри от одного актёра к другому.
Если говорить о Лёнином профессионализме, то в первую очередь он выражался в умении держать форму, на всех уровнях – эмоциональном, физическом, творческом. Ту форму, о которой договорились, и ту, о которой не договаривались, но она нашлась сама, и вы молча согласились о ней с режиссёром – железные вещи, системообразующие, то, что создаёт ощущение цельной картины, аналоговое, а не цифровое восприятие мира. Вот чем, мне кажется, занимается искусство, и это срабатывает, только когда ты держишь форму – она позволяет проникнуть вглубь игры на макро- и микроуровнях. Каневский таким умением обладал, и я у него это брал, заряжался этим.
Когда мы репетировали «Тартюфа» – я играл Тартюфа, а он – Аргона, – Лёня мне сказал: «Ты всё время что-то ищешь, а надо остановиться и просто жить в этом образе». Он был абсолютно прав. Дело в том, что мы играли двумя составами, и у меня к этой роли было соревновательное отношение: мне казалось, что второго актёра Арье любит больше. Поэтому я всё время пытался привнести что-то новое, своё. Мудрый Лёня остановил меня, помог понять, что надо остановиться, обжиться там, где я сейчас, иначе можно просто выйти из берегов – ни я, ни зритель не поймём, что происходит.
Мы играли по двадцать с лишним спектаклей в месяц, это был настоящий конвейер. В какой-то момент я пришёл к Арье и сказал: «Невозможно, нереально так играть Достоевского, нельзя играть князя Мышкина каждый день». Он ответил: «У нас нет выхода». В итоге я научился воспринимать реальность, научился радоваться встречам с публикой, тому, как она нас принимает, – от иерусалимской интеллигенции до крестьян в кибуцах. В такой бесконечной работе иногда помогают советы, которые кажутся настолько простыми, что о них даже неловко говорить. Например, когда я репетировал Мышкина, Каневский сказал: «Сань, глаза открой. Не забывай – у тебя всегда должны быть раскрыты глаза». Я поначалу не понял, о чём речь, но, когда начал это делать практически, всё стало ясно. Глаза помогли мне открыться в Мышкине, войти в бесконечность его образа.
Контакт с Лёней на сцене был настолько живым, настолько органичным, что иногда мне казалось – он говорит со мной от своего имени, а не от имени персонажа. Это дорогого стоит: когда при полной естественности есть какая-то непредсказуемость общения даже при известном тексте. Уникальное, чудесное свойство, которое, с одной стороны, открывает правду каждого момента, с другой – держит тему спектакля, его целостность. Как актёр Лёня несёт огромной силы внутренний свет и добро, даже в ролях жёстких персонажей. Это очень редкое качество – играя злодеев, излучать тепло.
Конечно, нельзя не сказать о том, насколько Каневский потрясающе жизнелюбив, как притягивает к себе людей, как немедленно становится центром каждой компании. Сколько раз бывало, что мы с женой Светой пытались уйти из-за стола во время посиделок после спектакля – «завтра рано вставать» – и уже в коридоре слышали из-за двери раскатистый голос: «Ну а теперь, когда остались только свои…» Конечно, мы возвращались.
Лёня очень сильный человек, Лёня мудрый человек, а ещё – он уникален. Мне кажется, нет ему подобных.
Если говорить о различиях русской и израильской актёрской ментальности – они, конечно, есть. Для артиста-израильтянина театр – это работа. Да, любимая, да, по велению души, но кроме этой работы есть ещё семья и друзья, кафе и море, путешествия и вечеринки – есть жизнь. Для нас жизнью был сам театр: мы готовы были там дневать, ночевать, есть, пить и умирать. Конечно, кто-то из израильских актёров не выдерживал этой нашей одержимости, кто-то уходил, но остался Марик Иванир, осталась Эфи Бен-Цур, остался Гилад Клеттер, те, кто понял: если театр не становится твоей жизнью – тебе нечего в нём делать. Ну и, разумеется, «Гешер» дал мне возможность играть по-настоящему большие, серьёзные роли: Шекспир, Мольер, Чехов, Достоевский – не уверен, что в Москве у меня были бы такие творческие возможности.
ЛЕНА КРЕЙНДЛИНА
директор театра «Гешер»
Конечно, отъезд Каневского в Москву – потеря для «Гешера». Мы молодой театр, нам всего 35 лет, и для нас старшее поколение – вещь очень важная, значимая. К сожалению, у нас оно как-то рассосалось: кто-то умер, кто-то уехал. Это плохо, это неправильно – театр не должен жить без цементирующей связки, без камертона, не позволяющего плюнуть за кулисами или бросить костюм на пол.
В Москву на Лёнино 80-летие я привезла афишу, которую мы сделали – с портретами во всех его гешеровских ролях. Смотрела на фотографии и не верила глазам: насколько разным мог быть этот человек, какие абсолютно непохожие образы создавал, насколько органично чувствовал себя в каждом из них. Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что его отсутствие – это дыра в труппе. Есть дыры, которые можно заполнить, а есть те, которые не заполняются. В каждый спектакль он приносил свою, неповторимую ноту: без Каневского это были бы совсем другие истории.