Страница 16 из 52
Почти все наши педагоги играли на сцене. Прекрасно помню, как Мансурова гениально играла Филумену Мартурано с Рубеном Николаевичем Симоновым, – я раз десять бегал смотреть этот спектакль. Замечательная Дина Андреевна Андреева, которая преподавала в Щукинском училище и служила в Вахтанговском театре всю жизнь, почти 70 лет, играла вместе с Мансуровой в знаменитой «Зойкиной квартире». Мой педагог и в будущем близкий друг Владимир Георгиевич Шлезингер был знаменит ролью Панталоне в «Принцессе Турандот». Вся Москва ломилась в Театр Вахтангова, чтобы увидеть Этуша в роли слуги Лаунса в комедии Шекспира «Два веронца» или в образе Журдена в комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Днём эти люди учили нас актёрскому мастерству, а вечерами сами демонстрировали его высочайший уровень в Театре Вахтангова. Начиная со второго курса мы уже участвовали в массовых сценах и даже в небольших эпизодах отдельных спектаклей. Выйти на сцену с такими звёздами, как наши педагоги, было невероятным, огромным счастьем.
Мы дружили с сокурсником Лёшкой Генесиным. Позже, после училища, он стал актёром Центрального детского театра, его помнили по роли Грустного короля в спектакле «Король Матиуш Первый» в постановке Петра Николаевича Фоменко. Потом Лёша работал в Московской филармонии и вскоре сам стал преподавать в нашем училище сценическую речь, как и его любимый педагог Яков Михайлович Смоленский. Когда тот умер, Лёша даже стал инициатором конкурса чтецов имени Смоленского. Но это всё было намного позже, а в те времена, о которых я веду речь, мы с Генесиным, юнцы-второкурсники, каким-то образом оказались на вечеринке у Якова Михайловича. Там же были и Этуш, и Владимир Георгиевич Шлезингер, с которым у меня потом завязались близкие, можно сказать, приятельские отношения. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили… Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке. Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять – урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез – так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать – вчера мы поздно закончили… ну, вы знаете». Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец – крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает – в общем, полный вахтанговский шик.
Шлезингер говорит: «Пойдёмте дальше. Загляните в двадцать первую аудиторию». Заглядываю, там сидит Этуш. Тоже потрясающе выглядит: крахмал, парфюм, свежесть и полная активность. Владимир Георгиевич говорит: «Вам всё понятно, Лёня? Никого не касается, что вы делали ночью: занимайтесь чем хотите хоть до утра, но если у вас в девять репетиция, то извольте быть в полной форме. Никаких оправданий или объяснений быть не может». Так Шлезингер заложил в меня программу: за всю свою шестидесятилетнюю карьеру я никогда себе ничего не позволял ни в день спектакля или репетиции, ни перед, ни во время, ни в кадре, ни на сцене. Ничего, ни разу в жизни. Партнёры, которые много со мной работают, знают, что это исключено. За тот урок я навсегда благодарен своему учителю.
Сценическую речь преподавала Александра Васильевна Круминг. Мне всегда казалось, что я говорю нормально, а она с первых занятий уловила мой южный акцент: я говорил «шо», немножко гэкал – понятное дело, Украина. Она сразу сказала: «Значит, так: каждое утро или днём, если есть время, берёшь «Правду» или «Известия» и читаешь громко вслух передовицу, от начала до конца. Сам следишь за своей речью». Я очень хотел говорить чисто, так что прилежно сидел у себя в углу и громко читал советскую газету. Слушал себя внимательно, отмечал каждый сомнительный звук и старался его исправить.
ВЕНИАМИН СМЕХОВ
актер
Я учился на первом курсе, Каневский на втором. Лёня выделялся, это я точно помню, выделялся внешне. Первое впечатление – он мне понравился в нашем ГЗ, это гимнастический зал, где играются курсовые работы, вплоть до спектаклей, на верхнем этаже святого здания по улице Вахтангова, дом 13. При взгляде на Лёню в голову сразу приходила какая-то классика итальянская – не Гольдони, а сегодняшнего времени, как то, что мы смотрели в кино с Марчелло Мастроянни. Каневский изображал итальянского героя уверенно и убедительно.
Он был из тех активных студентов, кому интересно передавать свой опыт младшим. Таких немного, но Лёня выделялся и среди них. Мы познакомились, он расспрашивал меня, откуда я, кто мои родители, бывал ли я когда-нибудь в его родном Киеве – нормальные, мимоходом произнесённые друг другу какие-то слова. Мы не шалили, не веселились в будние дни учебы, но здоровались, спрашивали, как дела, и я мог сказать Лёне, что в таком-то отрывке он мне очень понравился. Он немножко свысока благодарил и двигался дальше.
Первый курс для меня был неудачным, с моим руководителем Владимиром Этушем как-то всё не складывалось. Никакого желания хвалить меня ни у него, ни у других учителей не было, и я был не аттестован. Ходил слух, что на заседании учёного совета некоторые педагоги хвалили меня за два каких-то отрывка, но в финале была тоска – моему однокурснику Александру Збруеву и мне Этуш предложил не продолжать учёбу: «У вас нет данных, которыми я мог бы воспользоваться».
У Каневского шёл второй учебный год, он был на хорошем счету и как мог меня утешал, но при этом был равен суровости режима обучения.
Многолетние друзья Каневский и Смехов, фото Геннадия Авраменко
Фотопробы к сыгранным и не сыгранным ролям