Страница 40 из 79
Глава 14
Поздней весной 94-го Москва — грязновата и неухоженна, но зато по-весеннему свежа и даже романтична. Мы с Жанной — моей теперешней пассией, гуляем, дышим воздухом и разговариваем о пустяках. Жанна завязала с модельным бизнесом, окончательно и бесповоротно. Ее подруга по модельному агентству пропала без вести, уже месяц как. Жанна подозревает самое плохое. И это стало последней каплей…
— Жалко Светку… — сказала она, глядя в землю. — Девчонка хорошая была, жалко… Молодая совсем.
— Может загуляла с кавалером? — попытался утешить я, понимая, что это, конечно, маловероятно.
Она покачала головой.
— Нет, Светка не такая… с головой дружила. Я с ее матерью созванивалась, мать говорит — сны плохие снились. Нет её.
— Парень-то у нее был?
— Был, — вздохнула она. — Такой весь из себя мачо. Видела их пару раз вместе… Может быть, он ее и… ну, ты понимаешь. А может их двоих. Кто-то…
— Что за парень? Кто, откуда? — спросил я. — Может попробовать поискать?
— Да не рассказывала она подробно. Вообще, не любила трепаться на личные темы. Короче, это для меня как знак — пора завязывать. Всё. Нахлебалась этого говна, теперь и смотреть в ту сторону не хочу.
— Похвально! — одобрил я. — Сосредоточишься на рекламе? Или на туризме?
Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой.
— Агентство недвижимости открывать буду!
Я с удивлением посмотрел на нее.
— Думаешь, это безопаснее, чем быть моделью?
— Давай уедем! — вдруг сказала она. — Вот завтра возьмем и уедем, все бросим. Вдвоем уедем, далеко. В Бразилию, например.
— Понятно. Сериалов насмотрелась…
— Нет, не насмотрелась, — безразлично ответила она. — Пару серий посмотрела и бросила, потому что не могу смотреть, зло берет. Там люди улыбаются.
— Это в каком смысле?
— В том самом. Даже бедняки, рыбаки всякие, крестьяне… Улыбаются. И не потому что так полагается, а просто, от радости. Им там жить легче! У нас ты часто видишь, чтобы люди улыбались?
— Молодежь, — не думая ответил я. — Молодые всегда улыбаются от избытка здоровья и энергии.
— Я в своей турфирме девочкам доплачиваю, чтобы клиентам улыбались, — сказала она с каким-то ожесточением. — И все равно не помогает. А там без всяких денег…
— Климат такой, — улыбнулся я.
— Климат… — повторила она. — Не хочешь, значит, уехать отсюда?
— Не могу. Но ты, если хочешь, уезжай. Может так действительно лучше…
Она немного помолчала, а потом решительно тряхнула головой.
— Забудь, проехали.
А на меня вдруг нахлынула волна жалости. Стало жаль всех. Жанну с ее наивной мечтой о земле обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Бандитов, с которыми я недавно встречался и которые будут убиты в ближайшие год-два. Обычных людей, от которых, как всегда, ничего не зависит, попавших в жернова истории — кого-то перемололо, кто-то проскочил. Сильвера, который сгорит вместе со своим «Мерседесом». Бориса Абрамовича, который потеряет влияние, деньги и повесится в ванной…
Я обнял ее, а она прижалась ко мне. Обнявшись, мы стояли на Арбате, а где-то рядом саксофонист играл какую-то грустную импровизацию, и от этого было хорошо и странно.
— Я не могу все исправить! — сказал я с отчаянием. — Понимаешь? Я не могу исправить все! Я не знаю, как нужно! Что мне делать?
А она сказала:
— Никто не знает, что делать и как нужно. Все будет хорошо.
— Нет, — упрямо ответил я. — Все будет очень плохо.
А она сказала:
— Ты справишься.
— Очень странное чувство, — медленно проговорил я. — Как будто ощущаешь, как крутятся шестеренки, которые управляют всеми судьбами.
— Я тоже такое чувствую, — очень серьезно сказала она. — Просто я бы не сумела так объяснить, но вот, ты сказал и все в точку.
— Мне почему-то очень страшно, — пожаловался я и добавил: — Давай дадим денег саксофонисту. Уже столько времени, а он все играет, домой не идет…
— Дома дети… — подхватила она. — И жена. Все ждут, что сейчас придет папа, принесет чего-нибудь вкусного… «Сникерс» принесет! А он не заработал сегодня ничего, и домой уже пора идти, но, видишь, не уходит, все надеется. Уже и никакой надежды нет, а он надеется! Он, наверное, в какой-нибудь школе музыкальной работает, а там же не платят сейчас… А на Арбате так просто не встанешь, нужно договариваться за место и с милицией, и с пацанами… Вот он договорился, заплатил — для него это тоже… ведь унизительно же? После консерватории с какими-то хмырями договариваться? Ты прав, пойдем, дадим ему денег!
— Пойдем! — решительно сказал я, и мы пошли туда, откуда доносилась грустная импровизация.
— Только я тоже ему дам что-нибудь, от себя! Понимаешь? Нужно, чтобы и от меня тоже!
— Понимаю, конечно.
Саксофонист стоял под фонарем и играл. Кажется, он самозабвенно отдался игре, не замечая происходящего вокруг, забыв о времени и вообще обо всем на свете. Это был мужчина слегка за сорок, в потертой джинсовой куртке, джинсовых штанах и лакированных туфлях — наверное, бывшие концертные, а теперь — единственные приличные…
— Давай деньги! — скомандовала она.
Я не глядя вытащил из барсетки какие-то купюры и протянул ей. Она тоже порылась в сумке и тоже вытащила деньги.
— Ты стой. Я сама. Лучше, если я.
Я кивнул. Она подошла к саксофонисту и осторожно положила деньги в футляр. И показала ему большой палец — отлично, мол, играешь! И только тогда он заметил нас — сначала Жанну, а потом меня, и уже после — увидел деньги в футляре. Когда он увидел деньги, то сразу как-то смешался, покраснел — даже в потемках было видно, что покраснел. И поклонился слегка — неловко и принужденно, но играть не бросил, грустная импровизация звучала, наполняя весенний московский воздух чем-то волшебным.
Жанна потянула меня за руку.
— А теперь пошли. Мы все сделали правильно и нужно уходить.
— Почему нужно? — не понял я.
— Потому что ты не понимаешь… — она посмотрела на меня сердито. — А у меня, между прочим, бабка по материнской линии ведьмой была. И я ничего, конечно, из этого не знаю и не умею, но иногда чувствую.
— И сейчас был такой момент? — спросил я.
— Был, — кивнула она. — И хватит об этом.
— А у нас с партнерами свой благотворительный фонд, — невпопад сказал я.
Она пренебрежительно хмыкнула.
— Кто бы сомневался.
— А чего так? — спросил я озадаченно.
Она категорически помотала головой.
— Не хочу об этом говорить. Поехали!