Страница 69 из 71
23. Новый виток
Лес просыпался…
Ветер стал теплее. Теперь он не выл, не трепал ветви с ледяной яростью зимы и не швырял туда-сюда ворох снежинок. Да и швырять стало почти нечего: снег перестал быть пушистым, осел и съёжился, словно чувствуя, как уходит его срок.
Весёлые барабанные дроби капели начинались сразу же, как только яркий солнечный диск вставал над лесом, чтобы согреть всё вокруг своим мягким теплом. Всё кругом просыпалось, выходило из сладкой зимней дрёмы, сбрасывая пушистое белое одеяло, под которым было уже жарко. Вернувшиеся из тёплых стран птицы оглашали лес причудливыми трелями, призывая скорее просыпаться и вдыхать полной грудью воздух грядущей весны. Его первые нотки уже отчётливо читались и обещали свет, тепло и радость.
Ну как тут спать?
Где-то неподалёку раздались торопливые шаги, а потом зазвучали голоса. Говорили наперебой.
— Сейчас проснётся! — восторженно восклицала девушка.
— Уверена? — второй голос выражал некое сомнение вкупе с осторожной надеждой.
— Уверена!
— Вчера то же самое говорила.
— Не ворчи!
— И позавчера.
— Так проснётся али нет? — вклинился старческий чуть скрипучий голос. — На стол накрывать ужо? Ещё Ваську надобно предупредить, чтобы баньку растопил.
— Да погоди ты со своей банькой, старый.
— Я не старый, а мудрый!
— С этим можно поспорить.
— Тебе надобно, ты и спорь. Но где-нибудь в другом месте. Ай! А ты чего кусаешься, дурища⁈
Раздалось победоносное шипение.
— Так его, Дуся!
— Да тихо вы!
— А чего тихо-то, коли он просыпается?
Голоса стихли, а им на смену пришло радостное гавканье. Оно раздавалось совсем рядом, но из-за окружающей меня темноты не получалось ничего разглядеть. А ведь прежде я видел во мраке, да и запахи ощущал острее, а вот лес чувствовал куда слабее.
Почему так вышло?
Я заворочался, ощупывая руками тёплые, покрытые мхом стены. Сладкая дрёма нехотя отпускала меня из своих цепких объятий, и всё вокруг вставало на свои места. Песнь леса теперь звучала пусть и явственно, но тише, тогда как обычные чувства вновь обострились. Разум прояснялся, а тело стремительно наливалось силой.
Ощущение было такое, что можно горы свернуть. Но этого, конечно, делать не нужно. Пусть стоят и радуют всех своей величественной красотой. Давненько я, кстати, их не видел. Или нет? Странно всё как-то…
Мои пальцы вновь коснулись мха и зарылись в него, нащупав кору. Она оказалась податливой и с тихим треском сломалась. В открывшуюся щель тут же проник яркий слепящий свет. Звуки вокруг стали явственнее, как и голоса. Теперь я их узнал.
— Видали! — воскликнула Забава. — Говорила же!
— Ну наконец-то, — с облегчением выдохнула Ягишна. — Все бока себе небось отлежал. Это ж надо, столько валяться! Вылазь уже! — несмотря на сказанное, в её голосе отчетливо читались тёплые нотки.
Несмотря на возражения Забавы, колдунья принялась стучать по коре с упорством матёрого дятла. Судя по сосредоточенному сопению, ей помогал Пирожок. Спать в таких условиях стало совершенно невозможно, поэтому я разбил оставшуюся кору и вылез на свет, отчаянно от него щурясь. Не успело в глазах проясниться, как у меня на шее повисла Забава. Ягишна ограничилась довольно болезненным тычком в бок.
— Заставил ты нас поволноваться, — сердито буркнула она, но потом смягчилась и чмокнула меня.
Дуся ловко вскарабкалась по моей ноге, потом по плащу и ткнулась холодными скользкими губами в другую щеку. Пирожок же принялся облизывать руку, выпрашивая ласки, которую тут же и получил.
— Ты уж не серчай, — поморщился сидевший на тумбочке Кузьмич, — но целовать не стану.
— Вот уж спасибо, — улыбнулся я и тут же закашлялся, так как в горле сильно пересохло, отчего голос больше напоминал скрип несмазанной и ржавой петли.
— Вот уж пожалуйста, — вернул улыбку домовой и исчез, чтобы мгновение спустя появиться вновь уже с кружкой в руках.
Благодарно кивнув, я жадно припал к ней и залпом осушил, лишь потом сообразив, что именно выпил. Это оказалось пиво. Когда мои брови удивлённо поползли вверх, Кузьмич хихикнул.
— Оно? — только и спросил он.
— Оно, — кивнул я.
— Лучше бы воды принёс, — всё ещё висевшая у меня на шее Забава, уловив запахи хмеля и солода, наморщила нос.
Домовой реплику проигнорировал и потопал вниз со словами:
— Пойду на стол накрывать.
Молодая лешачиха недовольно посопела, напоследок стиснула мою шею ещё разок, и нехотя отцепилась. Отступив на шаг, она придирчиво оглядела меня с головы до пят, дважды обошла кругом, потом встала рядом, потрогала сначала свою макушку, а потом мою, вновь отошла и опять осмотрела.
— Вроде не изменился, — наконец, выдала она, задумчиво потирая острый подбородок.
— А должен был? — встав рядом с лешачихой, Ягишна тоже окинула меня взглядом.
— Не знаю, — честно призналась Забава. — А должен был? — переадресовала она мне вопрос колдуньи.
Я пожал плечами и, в свою очередь, спросил:
— Что случилось-то?
Забава и Ягишна переглянулись.
— Ты ничего не помнишь? — колдунья вскинула бровь.
Мне не пришлось напрягать память, чтобы мысленно вернуться в ожесточённое сражение на реке. Картинка перед глазами ожила весьма яркая, чёткая и оттого лишь более мрачная — слишком уж много в ней было алых красок. И чёрных…
— Помню бой с чудищем, — перешёл я сразу к кульминации схватки и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Поначалу увидев знакомые лица, я напрочь позабыл о том, что произошло и что стояло на кону. Сейчас же осознание всей серьёзности ситуации разом навалилось на плечи подобно лавине. — Чем всё кончилось-то? — я схватил Забаву за плечи. — Победили?
— А как же! — с широченной улыбкой заявила она, лучась радостью и гордостью. — Задали вражинам жару! Как только змей окочурился, они разом пыл весь растеряли: кого не побили, тот в речке утоп. Богуш потом несколько дней ворчал, что с утопцами замучился разбираться, но всё обошлось.
После таких новостей мне полегчало, но ещё один вопрос вязким комом всё ещё стоял в горле:
— Много наших полегло?
На открытое лицо Забавы легла тень.
— Не шибко много, — тихо произнесла она, — но потери есть, и каждая невосполнима. Славные ратники Тихомира и бойцы моего отца буйны головы сложили за правое дело. Век их имена помнить будут, но самих людей это не вернёт.
— Зато их потомки будут жить на родной земле и не станут врагу в ноги кланяться, — вставила Ягишна.