Страница 52 из 226
Глава 24 Драконы, которые.. несут яйца
Утро началось с того, что малышка ворвалась в мою спальню как маленький ураган — дверь распахнулась с грохотом, крошечные ножки застучали по половицам, и через мгновение этот вихрь уже карабкался на кровать.
— Мамочка, мамочка, просыпайся! — щебетала она, тыча мне пальчиком в щеку. Раз. Другой. Третий. — Солнышко уже встало, а я проснулась уже воооот столько минуток назад! И птички поют! И Мара сказала, что на завтрак будут яйца! Целая гора яичек!
Я приоткрыла один глаз. С трудом. Веки словно налились свинцом за ночь. Передо мной плыло в пространстве светлое личико дочери — размытое, нечеткое, но безумно довольное.
Боже. Как же я устала.
Вчерашний день выжал из меня все соки, скрутил и отжал, как половую тряпку. Каждая мышца ныла, голова уже привычно гудела. А больше всего на свете хотелось зарыться обратно под одеяло, укутаться в теплый кокон и проспать еще часов пять. Минимум.
Но Аника смотрела на меня с таким восторгом, с такой чистой, искренней радостью новому дню, что отказать было невозможно. Просто физически невозможно.
— Хорошо, хорошо, — пробормотала я, с трудом садясь и потирая лицо ладонями. — Мама встает. Дай только.. дай мне секунду.
— Секунда прошла! — объявила Аника торжественно и потянула меня за руку. — Вставай, вставай!
Мара бесшумно появилась в дверях с легким вежливым стуком. Одетая в чистое серое платье и белоснежный передник, с аккуратно убранными под чепец волосами, она улыбнулась, увидев мое растрепанное, полусонное состояние.
— Доброе утро, госпожа.. Микэль, — поздоровалась она мягко. — Фания передала, что завтрак готов.
— Спасибо, Мара, — спустила ноги с кровати и поежилась. Пол под босыми ступнями казался ледяным. Определенно нужно было найти ковер. Или хотя бы тапочки. Срочно, так как дальше будет только холоднее. — Дай мне минуту привести себя в порядок.
Умывание холодной водой из кувшина окончательно добило остатки сна. Я плеснула себе в лицо еще раз, потом еще — и наконец почувствовала, что мозг начинает работать. Кое-как причесалась, завязала волосы в простой хвост. Накинула поверх ночной рубашки теплый халат, который нашла вчера в одном из сундуков — тяжелый, бархатный, явно дорогой. Жаль, не такой уж и теплый.
Взяла Анику за руку, и мы втроем спустились вниз. Малышка прыгала на каждой ступеньке, напевая какую-то песенку. Мара шла следом за мной, придерживая подол моего халата, чтобы я не наступила и не полетела кувырком. Отрезать бы его, ну, право слово, какая же непрактичная вещь!
В столовой нас ждал накрытый стол.
И вид его заставил мой желудок издать громкое, неприличное урчание.
Я не ела со вчерашнего утра. Да, да. Весь день металась между делами, решала проблемы, разбиралась с документами — и совершенно, абсолютно забыла о еде. Сейчас организм напоминал об этом с удвоенной силой.
А Фания, видимо, решила наверстать все упущенное.
На белой скатерти красовались блюда, достойные барского завтрака где-нибудь в девятнадцатом веке. Ну, по моим прикидкам, примерно в таком же уровне эпохи находился и этот мир.
Большой овальный поднос с яичницей — не меньше десятка яиц, жаренных на сливочном масле до золотистой корочки, с хрустящими краешками. Фарфоровая тарелка с тонко нарезанной вяленой дичью — розовой, ароматной. Плетеная корзина со свежеиспеченным хлебом, еще теплым, от которого исходил дурманящий, сводящий с ума запах. Масло в глиняной пиале, желтое и блестящее. Мед в маленьком глиняном горшочке с деревянной ложечкой. Сыр, нарезанный толстыми ломтями — желтоватый, с дырочками. Глубокая миска с печеными яблоками, посыпанными сахаром, от которых шел сладкий пар. Кувшин с молоком, покрытый салфеткой. Керамический чайник с травяным отваром — судя по запаху, мята с чабрецом.
— Боже мой, — выдохнула я, медленно опускаясь на стул. — Фания, это же.. это на целую роту солдат!
Кухарка появилась из кухни, вытирая красные, распаренные руки о передник. Округлое лицо лоснилось от жара печи. На щеках играл довольный румянец.
— Вы вчера ничего не ели, госпожа, — сказала она укоризненно, качая головой. — Совсем ничего. Только чай пили. А сегодня вам предстоит долгая дорога в город. Нужны силы и много сил.
Я не стала спорить. Честное слово, не было сил даже на это.
Просто взяла вилку и принялась накладывать себе еду, одновременно помогая Анике устроиться на высоком стуле рядом со мной. Мара подложила подушку, чтобы малышке было удобнее дотягиваться до стола.
— Мамочка, а можно мне яичко? — спросила девочка, жадно глядя на поднос. — Вон то, большое-большое?
— Конечно, милая, — я положила ей на тарелку самое крупное яйцо, щедрый кусок свежего хлеба, намазала маслом, добавила немного сыра.
Аника тут же вцепилась в хлеб обеими ручками и принялась уплетать.
Мара стояла у стены, сложив руки перед собой, в классической позе прислуги. Спина прямая, взгляд потуплен. Но я заметила, как ее глаза то и дело скользят к столу, задерживаются на яичнице, на хлебе. Она определенно не завтракала.
— Мара, — позвала, указывая вилкой на свободный стул напротив. — Садись.
Девушка растерянно моргнула, подняв на меня изумленные глаза:
— Но, госпожа, я не могу.. Это не..
— Садись, — повторила я тверже, не терпящим возражений тоном. — И ешь. Иначе Аника будет задавать свои бесконечные вопросы только мне. Так что садись. Это приказ.
Аника, услышав свое имя, радостно закивала, соря крошками:
— Да-да! Мара, садись! А то мне не с кем будет разговаривать, пока мама кушает! Мамочка всегда молчит, когда кушает!
— Я не всегда молчу, — возразила я, хотя это была правда. По утрам я предпочитала тишину. И чтобы ни звука, я не была жаворонком, и ранние подъемы итак давались мне тяжело.
Мара беспомощно посмотрела на меня, потом на стол, потом снова на меня. Я просто кивнула еще раз. Девушка неуверенно, словно боясь, что я передумаю, опустилась на край стула. Взяла тарелку дрожащими руками и начала накладывать себе еду — совсем немного, будто боялась взять лишнее. Крошечный кусочек яичницы. Тонкий ломтик хлеба.
— Больше, — велела ей, прожевывая божественно вкусную ветчину. — Гораздо больше. Тебе тоже предстоит день, полный дел. С Аникой одной — это тебе не шутки.
— Я не шутка! — возмутилась дочка. — Я девочка!
— Ты моя радость, — улыбнулась, целуя ее в макушку.
Мы ели в относительной тишине. Относительной — потому что Аника не умела молчать дольше тридцати секунд подряд. Вопросы сыпались непрерывным потоком, один за другим, как из рога изобилия.