Страница 82 из 96
«Невинный» написан в 1892 году под влиянием ницшеанской идеи «сверхчеловека». Написан в форме исповеди главного героя, потомственного аристократа Туллио Эрмиля, совершившего неподвластное уму преступление и спустя год испытавшего «позыв к исповеди». Преступник кается в содеянном, но слова покаяния лицемерны, сквозь них то и дело прорывается самолюбование. Два убеждения — в собственном избранничестве и в порочности человеческого рода — доминируют в его рассуждениях. «Человек — прежде всего животное приноравливающееся. Нет такой мерзости, нет такого горя, с которым он бы не примирился». И: «Суд людской — не для меня. Никакой земной суд не мог бы судить меня». Так начинает Туллио Эрмиль свой рассказ. И продолжает: «Если, даже сознавая причиняемое зло и осуждая самого себя, я не могу поступить иначе, значит, я повинуюсь какой-то высшей, неведомой силе. Я — жертва жестокой, насмешливой и непобедимой Судьбы». Название «Невинный», относимое к убитому младенцу, кокетливо-двусмысленным светом осеняет убийцу.
Д’Аннунцио многостранично описывает турбулентные отношения Туллио с женой Джулианой, во многом воспроизводящие те, что связывали писателя с его супругой Марией де Галлезе. Причем описывает устами самого Туллио: другой, альтернативной, оптики автор романа не предлагает. По словам избранника Судьбы, жена признавала превосходство его ума и не собиралась судить его «как обыкновенного человека».
Свою исключительность герой доказывает, заводя на глазах у всего общества сладострастные романы со светскими львицами и превращая жену в «сестру» — богиню и жертву платонического культа. Он опять кается, но при этом любуется собой: «Мне, развращенному, лживому и дряблому, нравилось видеть в круге моего существования душу строгую, прямую и сильную, душу неподкупную; и мне нравилось быть предметом ее любви, быть вечно любимым ею. Вся моя порочность, вся моя низость и вся моя слабость находили опору в этой иллюзии. Я думал, что для меня могла бы превратиться в действительность мечта всех интеллектуальных людей: быть постоянно неверным женщине, постоянно верной».
Сегодня его назвали бы гендерным шовинистом, досталось бы и писателю. Тогда же, на пике своей славы, Д’Аннунцио был кумиром высшего света и читающей братии, более публичной фигурой, чем Сара Бернар или Элеонора Дузе. Весь Милан обсуждал его любовные связи, его манеру одеваться, его любимые сигареты и вина, его дуэли и литературные творения.
Туллио Эрмиль вобрал многое от своего творца. Для него было важно «добиться того, чтобы жертва, улыбаясь, шла на заклание». Только таким образом женщина, существо низшее, как всякая самка, чувственно зависимое от мужчины, могла возвыситься и стать идеалом героя — опоздавшего на несколько столетий феодального сюзерена. Эстетская мечта о Прекрасной Даме — декадентская отрыжка рыцарских культов. «Нравственное величие измеряется силой перенесенных страданий, и потому, чтобы воспользоваться случаем быть героиней, она должна была выстрадать все то, что я заставил ее выстрадать», — самодовольно резюмирует Эрмиль.
Доведя Джулиану до физического и душевного недуга, Туллио не без удивления обнаруживает в ней новый источник чувственных удовольствий. «А я, развращенный до мозга костей, — откровенничает он, — подумал, что хрупкая жизнь выздоравливающей могла бы вспыхнуть и запылать под моими ласками; я подумал еще, что сладострастие в том образе могло бы получить почти привкус кровосмешения». И дальше опять на любимую тему: «Почему натуре человеческой свойственна эта ужасная способность чувствовать большую остроту наслаждения тогда, когда сознаешь муки жертвы, от которой берешь свое наслаждение? Почему зародыш столь гнусной физической извращенности гнездится в каждом человеке, который любит и жаждет удовлетворения своей страсти?» Порочность человеческого рода как такового не вызывает у Туллио сомнений, и все равно он — исключение, требующее особого отношения к своим гнусным поступкам.
Все эти «недостойные изыскания рафинированного маньяка», эти опыты «интеллектуального алхимика» вскоре получают неожиданную подпитку. Возникает подозрение, которое вскоре подтверждается, что Джулиана изменила мужу с писателем Филиппо д’Арборио, автором нашумевшего романа «Тайна» (тут д’Аннунцио позволил себе толику автоиронии, ведь это название совершенно в его духе). А потом — еще одно «страшное открытие»: Джулиана беременна, и, конечно, не от мужа. Участь рогоносца и перспектива сделать единственным наследником чужого ребенка приводит Туллио в состояние морального коллапса.
В один прекрасный момент в ткань салонной мелодрамы с ницшеанским душком вплетается совсем другое увлечение эпохи — толстовство. Герои выезжают в загородное имение и вдыхают запахи весны, а также общаются с младшим братом Туллио — Федерико, которого называют «Иисусом Земли» и который живет в деревне трудовой, умеренной жизнью. «Лев Толстой, запечатлев на его прекрасном, ясном челе поцелуй, назвал бы его своим сыном», — умиляется Д’Аннунцио. Хотя, конечно, эти слова вложены в уста того же Туллио, который, в противоположность брату, скорее ассоциируется с дьяволическими персонажами Достоевского.
А потом в сюжет входит «„Война и мир“ — великая книга, только что появившаяся на Востоке». Входит сцена между Пьером Безуховым и старым масоном на станции в Торжке, звучат знаменитые слова о внутреннем человеке. Входит и сцена смерти княгини Лизы в Лысых Горах, и ее немой вопрос: «Что вы со мной сделали?» Разумеется, рефлексии Безухова откликаются в душе Эрмиля, а Джулиане оказывается близок печальный жребий Лизы.
Но, несмотря на вкрапления толстовства, сюжет романа развивается по ницшеанской траектории. Туллио мечтает овладеть «сестрой» Джулианой на Сиреневой Вилле, с которой связаны их сентиментальные любовные воспоминания. А когда Джулиана становится матерью, в воспаленном сознании Туллио начинает вызревать план избавления от ненавистного, напоминающего об измене ребенка…
Висконти, хоть и сохраняет основную интригу «Невинного», композиционно полностью перестраивает роман с помощью соавторов по сценарию Сузо Чекки д’Амико и Энрико Медиоли. Изымается чуждый миру Висконти толстовский мотив; Федерико Эрмиль изображен как обычный молодой человек и только раз произносит навеянные Толстым слова о том, что происхождение и богатство делают жизнь праздной, не наполняя ее особым смыслом.