Страница 17 из 96
Рыбачить здесь было небезопасно и во времена Верги, и во времена Висконти, да наверняка и сейчас. Верга пишет, что у моря «нет родины, и оно принадлежит всем, кто захочет прислушаться к нему, с одного края до другого, где родится и умирает солнце, только в Ачитрецце у него особая манера нашептывать, и его тотчас узнаешь по клокотанию между скал, о которые оно разбивается».
Мифологическое мироощущение Верги тонко прочувствовал знаток итальянского юга писатель Карло Леви: «Это ночная книга, думал я, греясь на солнце, все происходит в ней в сумерках и в ночи, в темных переулках, среди черной шары [застывшей вулканической лавы. —
А. П.
], в непогоду. Море всегда в ней черное, как лава, или свинцового цвета»
[2]
[Лукино Висконти. Статьи. Свидетельства. Высказывания. М., 1986. С. 118.]
. Об этом же говорит один из соседей семьи Малаволья: «Вы заметили, что все несчастья в этом доме случаются ночью?» А несчастий хватает, и первое происходит, когда гибнет в море во время ночного отлова рыбы Бастьяно, сын «хозяина Нтони» и отец другого Нтони, который станет главным персонажем книги. Семейная лодка «Благодать» разбита, и респектабельная семья Малаволья, имевшая свое рыболовное судно и дом у кизилевого дерева, вступает в полосу долгов, смертей и распада. В этом романе имена у многих героев заменены едкими прозвищами: например, Крочифиссо (Распятым) величают гнусного ростовщика, жену Бастьяно и мать Нтони-младшего называют Длинная… Сама фамилия Малаволья значит «неохота», «недоброжелательство» — и члены семьи сполна испытают злой нрав сицилийской деревни на своей шкуре. Но вот что интересно: несмотря на множество бытовых, даже сатирических сцен и отсылок к современной Верге политике, его роман выглядит почти античным эпосом, в котором правит Рок.
Его герои сплошь изъясняются пословицами — этими «отжатыми» премудростями жизни. Люди, что пальцы на руках: большой должен делать то, что полагается большому пальцу, мизинец — что полагается мизинцу. Без рулевого барка не ходит. Кто захромал, так уж на целый год захромал. Голодное брюхо к доводам глухо. Всех богаче на земле, кто малого ищет себе. Лучше довольным быть, чем слезы лить. Будь тем, чем сделал отец, тогда уж не будешь подлец. Ну и вплоть до совсем одиозного: Всяк сверчок знай свой шесток. Отдельный ряд поговорок посвящен «женской доле». Мужчина — огонь, женщина — пакля, а дьявол раздувает пожар. Девушку узнают по воспитанию, а паклю — по трепанию. Есть и образчик народного цинизма: женщина будет верна одному, когда станет турок крещеным. «Девушки, — говорит Длинная, — живут, как им суждено Богом. Сейчас они веселы и беззаботны, а как начинают собственную жизнь, узнают и горе и печали».
Но над консервативными, конформистскими формулами возвышаются другие, полные простоты и поэзии. «Море горькое». Или даже: «Море — это горе». Висконти берет у Верги и усиливает именно это трагико-поэтическое начало романа. О погибшем в бурю отце в фильме вспоминают, как о герое древнего мифа, хоть это ключевое, судьбоносное для семьи событие и случилось недавно. Кола, брат Нтони, на укрупненном плане произносит: «Плохо в мире!» Горечь моря и мира — эмоциональная доминанта фильма. Если идеологическим гуру Висконти был Грамши, то как кинематографист он имел несколько ориентиров. Скорее, чем Ренуара, его ученик развивает здесь опыт Роберта Флаэрти, снимавшего документально-философское кино в девственных, не тронутых промышленной цивилизацией краях. Впрочем, результаты этих опытов расходятся.
На Венецианском фестивале 1948 года, где состоялась премьера «Земля дрожит», с ней соревновалась в конкурсе «Луизианская история» — поздняя работа Флаэрти, которую по аналогии с его ранним «Нануком с севера» можно назвать «Нануком с юга». Действие тут тоже происходит на острове: он называется Эйвери и во времена Флаэрти был таким же диковатым, как сицилийская Ачитрецца; к опасным силам природы здесь добавляются хищные аллигаторы. Персонажей картины из субэтнической группы каджунов тоже играют непрофессиональные исполнители; как и у Висконти, в фокусе режиссерского взгляда — семья, она борется за существование, предоставляя свой двор для бурильных установок. Снятая по заказу крупной нефтяной компании, картина Флаэрти пытается примирить капиталистический прогресс с первобытным укладом, историю — с мифом, и это, как ни странно, удается. Висконти, занятый решением похожей задачи, видит прогресс иначе. Помимо Флаэрти, его вдохновляет практика советского авангардного агитпропа — в частности, Сергея Эйзенштейна, чья документальная поэма «Да здравствует Мексика!» есть одновременно культурно-антропологическое исследование и революционный манифест. Висконти приехал на Сицилию, чтобы не только засвидетельствовать желанную революцию, а подтолкнуть, инициировать ее. Но поскольку он принес с собой вергианский сюжет, тот стал работать по своим законам. Такая метаморфоза типична для практики Висконти и будет повторяться многократно на его творческом пути. Рассудочный интеллектуальный импульс не раз окажется скорректирован эмпирией жизни, а безошибочное чувство истории — фантазией и мифологией. Не в последний раз одна художественная система вступит в схватку с другой: это может привести к относительной неудаче, но гораздо чаще историзм и мифотворчество будут оплодотворять друг друга. Именно это произошло в фильме «Земля дрожит».
Веризм (итальянская ветвь европейского натурализма конца XIX века) был одним из родников, питавших новое итальянское кино, воспринимался как синоним народности. Верга, манифестировавший верность факту в противовес износившимся романтическим эмоциям, с объективистских позиций анализирует столкновение патриархального уклада с наступающим буржуазным. В то же время автор романа не может скрыть сочувствия к старшей из сестер Малаволья — Мене, прозванной Святой Агатой, отказавшейся от личного счастья ради традиционно понимаемой «семейной чести».