Кисельные берега

Глава 3 Белодолский метеорит

— Серьёзно?.. — спросил я, высунувшись в окно. — Вот прям… прям серьёзно, да? На серьёзных, как говорится, щах? Вы за кого меня дурака держите, а?

Высунуться из окна не составляло ни малейшего труда, поскольку во всём доме (на всей улице, если быть точным) вылетели стёкла. Танька присоединилась ко мне и зависла, не зная, что сказать. Слева, из окна детской, высунулись близнецы и заорали:

— Ух ты-ы-ы!

Внизу появились головы доктора Снуля и Даринки.

Какую-то минуту назад у нас был задний дворик.

Мы его любили. По настроению называли его то задним двориком, то садом. Хотя, объективно, до сада там было далеко. Пара деревьев, непонятный валун… Между деревьями были натянуты верёвки, на которых Настя или Диль развешивали сушиться бельё. В общем, место было достаточно функциональное. Главным образом там играли дети с тех пор как стало возможным послать их в сад, чтобы не мешались.

Теперь же дворика не существовало. Вместо него в земле красовалась внушительных размеров воронка, из середины которой поднимался дым.

— Саша, это что — метеорит?

— Угу…

— Саш…

— У?

— Мы же целых пять лет жили совершенно нормально! Я думала… Думала, всё.

— Ну, видимо, кто-то подумал за нас. По-другому.

За последующие сутки у нас дома перебывало множество людей. Приходили из магической управы, устанавливали свои приборы и сообщили, что дырка отчаянно фонит магией. Какой — не очень понятно, но там явно зашкаливает за тысячу Мережковских.

Приходили из полиции, пообщались с управой и записали, что вины Соровских в случившемся нет.

Приходили все подряд друзья и родственники — убедиться, что с нами всё в порядке, и удивлённо покачать головой. Фёдор Игнатьевич качал особенно долго, а потом сказал:

— Мальчик мой, жизнь столь чудна и непредсказуема… А вы отказываетесь от места ректора.

— Фёдор Игнатьевич, вы сами тут видите какую-то связь?

— Однажды вы повзрослеете и поймёте…

Приходили строители. Заверили меня, что фундамент дома не пострадал, и можно не беспокоиться. Это было самое фантастическое в сложившейся ситуации. Стекольщик грустно качал головой и разводил руками: я оказался уже десятым обратившимся, и пока что он мог лишь снять мерки.

Наконец, приходили все подряд соседи. Озадаченно смотрели на воронку, которая перестала дымиться к вечеру следующего дня, и делали какие-то свои выводы.

Вопросы возникали у всех. В первую очередь — у меня. Я не понимал, почему, при такой-то воронке, взрыв был настолько скромным. Нет, бахнуло знатно, Танька аж подпрыгнула. И выбитые стёкла — это вам не хухры-мухры. Но это всё ведь одна лишь дохлая звуковая волна. По идее, должно было дом снести. А земля? Куда делась земля из воронки? Утрамбовалась, что ли?

— Вот не зря я всегда говорил, что боюсь бесконечности космических бездн, — сказал я, в который уже раз ощупывая магией мельчайших частиц место происшествия.

Не пострадала даже дверь чёрного хода. Теперь, открыв её, можно было сразу оказаться на краю воронки — что я, собственно, и сделал.

Я не мог толком объяснить окружающим, что меня беспокоит. А беспокоила меня радиация. Магия магией, а физику и прочую химию пока ещё никто не отменял. Именно поэтому тем же вечером, когда произошёл взрыв, я решительнейшим образом выгнал из дома всех. Танька с детьми отправилась к отцу, радовать того внуками. Даринка — к себе. Ну а доктор Снуль… Он остался и стоял сейчас рядом со мной, готовый идти до конца. Ну не было у человека ни дома, ни друзей, ни родственников. Такая вот грустная ситуация.

— Будем смотреть с позитивной стороны, — решил доктор. — Что это такое перед нами, Александр Николаевич?

— Что?

— Новая великолепная глава для моих мемуаров!

— Нет, серьёзно: что? Вы что-то видите вместо заднего двора?

Доктор грустно посмотрел на меня и сказал:

— Долго ещё будете припоминать мне те позорные страницы?

Это означало, что свою бурную деятельность по газлайтингу нас с Акакием доктор уже в мемуары утрамбовал. Наверное, теперь уже мемуары можно было официально переименовать в дневник, но я не стал об этом говорить. Собью ещё человека с нарезки, расстроится, забухает… У него это и так случается, незачем лишний раз провоцировать. От трезвого доктора бывает польза, а от пьяного — одни убытки.

— Ладно. — Я хлопнул доктора по плечу. — Пошутил, посмеялись. Надо что-то делать.

Но доктор не спешил съезжать со своей волны.

— Вы не представляете, Александр Николаевич, сколь важным это видится. Вы ещё молоды…

— Да как же вы все утомили с этими бесконечными апелляциями к возрасту…

— … вы, можно сказать, юны и попросту не понимаете. В какой-то момент наваливается это страшное чувство, что жизнь уже закончена, и в ней не было особого смысла. Всё прошло, впереди лишь тот последний порог, за которым — неизвестность. И вдруг происходит нечто такое, что заставляет всё внутри всколыхнуться! Поверить: нет! Ещё не конец. Что-то новое и невероятное начинается. Быть может — всегда есть надежда! — именно это-то и будет самым главным событием в жизни. Тем самым, ради которого я и родился.

— Вы родились ради дырки в земле? Мрачновато, но если по фактам, то, пожалуй…

— Александр Николаевич! — ужаснулся доктор. — Вам нужно меньше общаться с господином Прощелыгиным, он дурно влияет на ваше чувство юмора!

Я только усмехнулся. Прощелыгин повзрослел, женился, но не изменился ни капли. Ну, или, по-крайней мере, не изменил той маски, которую носил на людях. С этой маской он хорошо вписывался в академию, добавлял полифоничности, и его, как ни странно, в конце концов все полюбили, иногда заставляя меня лениво думать, не является ли вся наша академия одним большим Слизерином? Но где же тогда Гриффиндор?.. Увы, поговорить на эту животрепещущую философскую тему было решительно не с кем. Супруга отказалась читать канон после второй книги и не изменила своего решения. Впрочем, я продолжал надеяться, что она ещё повзрослеет и передумает. Вот так вот: все от всех ждут взросления, при этом сами взрослеть отказываются. Сколь причудлив ты, мир!

— Ладно, — махнул я рукой. — Не мешайте мне, я проведу некоторые исследования.

Доктор послушно притих. Я проводил эти исследования далеко не в первый раз, но так и не могу успокоиться.