Страница 73 из 77
— Не надо, — сказал я. — Даже не думай.
Из коридора послышался быстрый стук копытец.
Нюша вошла в холл на скорости, каким-то образом узнав про тыкву на другом конце здания, остановилась у стойки и уставилась на контейнер.
— Так, — сказала она. — А это что?
— Это компенсация, — сказал Паскаль.
— Компенсация назначена профсоюзу, — немедленно заявила Нюша. — Я член профсоюза. Значит, тыква положена всем. Мне тоже.
— Компенсация назначена лично мне, — сказал Паскаль. — В пункте втором прямо написано, единице «Хамелеон».
— Так это же было про эклер! — сказала Нюша.
— Эклер заменён тыквой в том же пункте, — сказал Паскаль. — Пункт персональный.
— Феликс! Он жадничает!
С антресоли раздалось шевеление.
— Профсоюз рассматривает обращение, — отозвался Феликс.
— Тут и рассматривать нечего, — сказала Нюша. — Мы одна организация. Если организации дали тыкву, ее делят.
— Организации не давали тыкву, — напомнил Паскаль. — Тыкву дали мне.
Спор пошёл по второму кругу, через какое-то время я понял, что если не вмешаюсь, они дойдут до вопроса о том, кто из них больше сделал для учреждения, а это тема, после которой в холле неделю будет неуютно.
— Стоп, — отрезал я.
Все замолчали.
— Разбираем как врач, а не как работодатель, — сказал я. — Нюша, слушай внимательно.
— Слушаю, — сказала она с обидой.
— Это не компенсация, — сказал я. — Это лечебное питание по показаниям, и то, что мы записали его в протокол как форму компенсации, сути не меняет.
— Какое ещё лечебное? — спросила она.
— У Паскаля больная поджелудочная, — сказал я. — После истории с лукумом у него был острый приступ, и он неделю сидел на воде и рисе. Ему нельзя сахар, жир и нельзя ничего из кондитерского. Запечённая тыква без масла для него единственная сладкая вещь, которую он может есть, не рискуя лечь снова.
Нюша молчала.
— А у тебя, — продолжил я, — диета по печени. У мини-пигов ожирение печени идёт по породе, у тебя в анализах уже есть цифры, которые мне не нравятся. Тыква содержит сахара. Немного, но содержит, и в твою недельную норму она не помещается.
— То есть мне нельзя, потому что я больная, — опечалилась Нюша.
— Тебе нельзя, потому что я не хочу, чтобы ты стала больной, — сказал я. — Это разные вещи, и ты сейчас притворяешься, что не понимаешь разницы.
— Комендант? — спросила Нюша, и в голосе у неё была последняя надежда.
Феликс спустился на спинку стула.
— Квалификация верная, — сказал он.
— Что⁈ — спросила она.
— Довожу до сведения, — сказал комендант. — Профсоюз признаёт медицинские ограничения, установленные лечащим врачом, обязательными и не подлежащими обсуждению в рамках трудового спора. Требование единицы «Свинья» о распространении на неё выплаты, назначенной по медицинским показаниям, отклоняется как необоснованное.
Нюша посмотрела на него.
— Предатель, — сказала она.
— Председатель, — поправил Феликс.
Она развернулась и ушла в дальний угол холла, там легла мордой к стене.
Паскаль доел четвёртый кубик.
— Я, между прочим, могу поделиться, — сказал он.
— Не надо, — указал я. — Ей действительно нельзя.
— Я не ей. Я в принципе.
Люба закрыла контейнер, отнесла его к холодильнику и вернулась с блюдцем, на котором лежали три ломтика огурца.
Она молча поставила блюдце перед свиньёй в углу.
— Это что? — спросила Нюша, не поворачиваясь.
— Та огурец, — сказала Любовь Степановна. — Ноль калорий, ешь сколько хочешь. Красиво порезала, между прочим.
Нюша повернулась, посмотрела на блюдце и съела огурец.
— Ладно, — сказала она. — Но обида остаётся.
— Пусть остаётся, — сказала Люба.
Денисов дождался, пока в холле станет тише, и подошёл ко мне с папкой.
— Между делом, — сказал он. — Второй ответ Комаровой готов. Четыре листа, две ссылки на приказ, приложения на шесть страниц. Уходит сегодня, курьером с отметкой о приёме на копии.
— Срок? — спросил я.
— Пять дней, — сказал Денисов. — Уложились с запасом. Подпишите.
Я подписал.
Список вопросов мы сели писать в половине четвёртого.
Денисов принёс распечатку с моими набросками, положил её на стол, надел очки и сразу же начал вычёркивать.
— Это не вопрос, — сказал он.
— Который? — спросил я.
— Первый, — сказал Денисов. — «Работает ли ваш метод на сетях больше трёх стволов». Михаил Алексеевич, на такой вопрос отвечают «да» или «нет», и оба ответа вам ничего не дадут.
— Мне нужен факт, — сказал я.
— Вам нужно, чтобы он заговорил, — сказал Денисов. — Формулируйте так, чтобы он не мог ответить одним словом. Не «работает ли», а «на каком стволе у вас начинался каскад».
Я посмотрел на него.
Вот эту вещь я знал прекрасно, знал лет сорок и сам объяснял её ординаторам, а сейчас сидел и делал ровно ту ошибку, от которой предостерегал.
— Пиши, — сказал я.
Писали мы час.
Из шестнадцати моих набросков он оставил четыре и все их переписал, а к концу у нас получилось девять вопросов, каждый из которых начинался со слов, требующих рассказа.
Три из них были главные.
«На каком по счёту стволе у вас начинался каскад в тридцати одном случае? Сколько раз это был второй, сколько третий, сколько дальше?»
«Сколько точек разрыва вы держали одновременно, и на какой точке вы теряли контроль?»
«Чем вы фиксировали момент срыва? Эфирографом, приборами или глазами оператора?»
— Последний зачем? — спросил я.
— Затем, что от этого зависит достоверность всей его статистики, — сказал Денисов. — Если он фиксировал глазами, то его тридцать одна операция это тридцать один рассказ. Если прибором, то это данные, и на них можно сослаться в протоколе перед комиссией.
— Ты растёшь, — сказал я.
— Я читаю нормативку по ночам, — чуть улыбнулся Денисов. — Это даёт побочные эффекты.
Список он переписал и убрал в папку.
— Теперь вторая задача, — сказал я.
— Фон, — сказал Денисов.
— Да, — подтвердил я. — Пуховик закрывает вход и первые часы, дальше дыра. Нам нужен на субботу мощный законный источник, который перекроет всё здание целиком и на весь день.
— Где мы его возьмём? — спросил Денисов.
Я достал телефон.
Гольдман снял трубку, по фону было слышно, что он в машине.
— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Рад слышать, что у вас?