Страница 54 из 77
Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.
— Ну? — сказала она. — Что случилось?
Саня открыл рот.
Оттуда не вышло ничего.
Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.
Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.
— Это что? — не поняла Ксюша.
— Это тебе, — сказал Саня.
Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.
— По какому поводу?
— Ни по какому, — ответил Саня.
Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.
Внутри лежала кожаная накладка на плечо.
Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.
Ксюша молчала долго.
Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.
Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.
— Саня, — начала она.
— Это не пробивается, — сказал Саня быстро. — Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.
— Ты лил на него кислоту?
— На образец, — сказал Саня. — Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.
— А ремешки?
— Ремешки я сам, — сказал он. — Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.
Ксюша провела пальцем по краю накладки.
— Я же только один раз про это говорила, — сказала она.
— Ты в мае говорила.
— В мае.
— Ну вот, — сказал Саня.
Ксюша подняла голову.
— Ты сколько его в кармане носишь?
Саня посмотрел в сторону.
Вот на это ответ у него был, придуманный не сегодня.
— Долго, — сказал он. — Я его забрал ещё до всего. А потом у меня началась эта история, и я не мог. Понимаешь, я хожу, у меня в кармане подарок, а я тебе вру каждый день. Я не мог тебе его отдать, пока врал. Это как… — Он поискал слово и не нашёл. — Ну неправильно это.
— А теперь?
— А теперь всё закрыто, — сказал Саня. — Совсем. Михаил Алексеевич закрыл, я отдаю с зарплаты. Ко мне никто не подойдёт, и врать больше не про что.
Ксюша посмотрела на накладку. Потом на него.
Романтический момент продержался ровно полторы секунды.
Кувалда, всё это время сидевший рядом и добросовестно ждавший, набрал полную грудь воздуха и оглушительно чихнул, обдав Санины джинсы всем, что у него было.
Из приоткрытого окна первого этажа немедленно высунулся пятачок.
— Ой, — сказала Нюша с искренним интересом. — А что это он ей дал? Яблоки?
— Отставить наблюдение, — раздалось из форточки над ней.
— Я не наблюдаю, я мимо шла!
— Ты не можешь идти мимо, ты стоишь на подоконнике, — сказал Феликс. — Отставить разговоры в строю.
— Какой строй, — возмутилась Нюша. — Я одна!
— Строй из одной единицы тоже строй.
Ксюша засмеялась.
Смеялась она в голос, запрокинув голову, и вместе с этим смехом с неё сошло то, что копилось четыре дня и что она таскала на себе по чужим квартирам.
Она шагнула вперёд, взяла Саню за отворот куртки и крепко, коротко поцеловала его.
— Спасибо, — сказала она. — Дурак ты.
— Ага, — сказал Саня.
Ксюша забрала свёрток, поднялась на крыльцо и скрылась в дверях, и уже оттуда крикнула, что примерит прямо сейчас и чтобы он никуда не уходил.
Саня остался стоять посреди двора.
Выражение лица у него при этом было такое, что Кувалда посмотрел на него с беспокойством и на всякий случай ткнулся носом в колено.
Дальнейшее заняло четыре минуты.
Нюша сошла с подоконника и доложила Любови Степановне, что Саня подарил Ксюше яблоки и что ей, Нюше, яблок не дарил никто и никогда. Любовь Степановна уточнила детали и сообщила Смолиной, что молодёжь помирилась. Феликс с антресоли добавил, что имело место вручение предмета неустановленного назначения с последующим нарушением дисциплины, и что сам он этого не видел, поскольку наблюдал за двором.
К тому времени, как Саня завёл Кувалду обратно в стационар, знали все. Денисов сделал вид, что не знает.
Совет я собрал в семь, когда закончился приём.
— Садитесь все, — сказал я. — Разговор будет короткий и неприятный.
Сели в холле. Смолина на стуле для клиентов, Денисов за стойкой с блокнотом, Ксюша на подоконнике, Саня на диване. Люба принесла чайник и осталась стоять. Феликс занял антресоль. Нюша легла посреди прохода, чтобы всем мешать и всё слышать.
— В субботу к нам приезжает Гадицкий, — обозначил я.
— Это который заикается? — спросила Люба.
— Который эфирный тополог с тридцатью одной операцией на многоствольных сетях, — сказал я. — Он приезжает работать над препринтом. Пробудет здесь весь день, и ходить будет там же, где ходим мы.
— До субботы шесть дней, — сказал Денисов.
— Поэтому и начинаем сегодня, — сказал я. — А теперь давайте вслух посчитаем, что у нас находится в здании.
Я загнул палец.
— За фальшстеной у нас дракон, — начал я.
Загнул второй.
— В коридорах у нас три говорящих зверя, ни один из которых не имеет документов и два из которых имеют мнение по любому вопросу, — продолжил я.
— Я имею мнение обоснованное, — сказал Феликс.
— В подсобке у нас нелегальный геккон, который до вторника числится теплообменником, — продолжил я. — В изоляторе у нас зверь на карантине, о котором нельзя рассказывать посторонним. Я ничего не забыл?
— Нет, — сказала Ксюша.
— Значит, нужна маскировка, — понял Денисов.
Феликс снялся с антресоли и приземлился на спинку стула.
Я понял, что совершил ошибку, ровно тогда, когда он расправил крылья.
— Объявляю подготовку к плановому мероприятию, — сказал комендант. — Наименование: «Легендирование личного состава». Прошу утвердить план в трёх частях.