Страница 41 из 77
Глава 13
Про предупреждение я решил в первое мгновение, оно оказалась нервным.
Волна шла секунд двадцать, слов в ней не было. Была темнота, в которой ничего не разобрать, спешка, от которой сводило рёбра, и позади что-то громко и по-человечески кричало. Всё остальное упиралось в одно, уходить, пока держат лапы.
Я стоял, держась за край стойки, и разбирал это на составные части.
Опасности в клинике не было. Дверь заперта, Феликс на спинке стула не шевелился, Пуховик в стационаре не издал ни звука, а он поднимает всех раньше меня. Значит, происходило это внутри зверя.
Я взял ключ и открыл изолятор, стараясь не греметь.
Мшистый лежал между грелками там же, где я его оставил вечером. Бок ходил слишком часто для спящего, передние лапы дёргались короткими рывками, как у собаки, которой снится бег. Выстриженный участок белел в темноте.
Он спал.
Волна шла из сна и была сильнее всего, что он передавал мне днём, потому что наяву он себя держал.
Я присел у лежанки и негромко назвал его по имени.
Зверь дёрнулся всем телом, поднял голову, открыл глаза, и ужас оборвался. На его месте пошло привычное виноватое бормотание. Он извинялся за то, что разбудил, и за то, что от него столько шума.
— Спи, — сказал я. — Всё в порядке.
Он опустил морду на лапы и закрыл глаза, я посидел рядом ещё какое-то время, пока дыхание не выровнялось.
Я запер дверь и вернулся к блокноту.
Строку, на которой закончил, я перечёркивать не стал. Ниже я написал отдельно, крупно, чтобы утром увидеть сразу.
«Он убегал».
Потом посмотрел на эту строку и дописал вторую.
«Остальные шли вперёд ровным шагом. Этот бежал в панике. Не сходится».
Нюша шла шесть часов, не сбиваясь и не оглядываясь, и когда Саня встал у неё на дороге, она продолжала перебирать копытцами, упираясь ему в кроссовок. Паскаль шёл так же. Зверь в изоляторе видел во сне бегство.
Я подчеркнул это дважды, потому что расхождение в наблюдениях стоит дороже совпадения.
До рассвета я поставил ещё несколько отметок, и все они были пустые.
Окно из чёрного сделалось серым, а после белым. Из стационара донеслось сопение, за ним стук копытец и голос Нюши, потребовавшей объяснить, до каких пор её будут держать взаперти.
Я закрыл блокнот.
Двое суток почти на пяти часах сна тело держит легко. Голова у меня при этом была тяжелая, и она знала, что легко будет ровно до того момента, когда станет поздно.
Смена собралась к половине девятого, Любовь Степановна первым делом поставила передо мной кофе и посмотрела так, что кружку я взял без разговоров.
— Михаил Алексеич, — сказала она. — Вы на себя в зеркало-то глядели?
— Не успел, — честно ответил я.
— И не глядите, — сказала она. — Расстроитесь.
Я допил и подождал, пока все соберутся в холле.
Все подошли. Денисов с папкой, Смолина в халате, Ксюша с блокнотом, Саня с ящиком инструментов, который он собрал ещё вечером. Феликс сидел на антресоли, Нюша встала у стойки.
— Короткое объявление, — сказал я. — Ночь я сегодня отсидел в клинике, делать это дальше не буду.
Ксюша подняла голову.
— Геройство тут ни при чём, — сказал я. — Наблюдатель на третьи сутки без сна пропускает ровно то, ради чего сидит, а потом полдня доказывает себе, что ничего не было. Мне такой наблюдатель не нужен, вам такой главный врач тоже.
— Что предлагаете? — спросил Денисов.
— График, — сказал я. — По одному человеку на ночь. Дежурный не спит, сидит в холле при дежурном свете и ставит отметку в журнал каждые полчаса, даже если ничего не происходит. Пустая отметка, это тоже наблюдение.
— А если происходит? — спросила Ксюша.
— Тогда будишь меня первым, — сказал я. — Смолину с Денисовым не трогаешь и сама не разбираешься.
— Я беру первую, — сказал Саня.
Он сказал это, не дав мне закончить фразу, и по нему было видно, что решил он ещё до объявления.
— Вторую я, — подняла руку Ксюша.
— Бери, — сказал я. — Дальше по кругу, и я там наравне со всеми.
Денисов открыл папку и достал чистый лист.
— Тогда вопрос по табелю, — начал он. — У нас в положении об оплате прописан полуторный коэффициент за ночные часы, и с первой же ночи я обязан его начислять, иначе при проверке это будет неоформленная переработка.
— Начисляй, — кивнул я.
— Тогда мне нужен приказ, — сказал Денисов. — Один лист, с датой и с вашей подписью. Сделаю к обеду.
— Люба, а вы? — спросила Ксюша.
Любовь Степановна вытерла руки о фартук.
— Та шо я, — сказала она. — Мне ночью сидеть, только давление портить, я в мои годы и днём-то не всегда. Но кормить дежурного я буду. С вечера термос с горячим и бутерброды, это за мной, и никто тут больше на кухню не лезет.
— Принято, — сказал я.
От стойки послышалось решительное сопение.
— Внесите меня в график, — сказала Нюша.
— Нюша, — начал я.
— Я хочу сидеть в засаде, — сказала она. — Я тихая, умею не шевелиться, я вон вчера под дверью полчаса лежала и ни разу не двинулась. И меня в темноте не видно.
С антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.
— Отказано, — сказал Феликс.
— Почему это? — спросила Нюша.
— Единица, подвергшаяся воздействию, к несению караульной службы не допускается, — сказал комендант. — Основание, устав. Караульный, который сам может уйти с поста, караульным не является.
— Тогда внеси это в мою справку, — сказала она.
— Что именно? — спросил Феликс.
— Что я отстранена, — сказала Нюша. — По инвалидности. Пусть будет написано, что я хотела, а меня не пустили по состоянию здоровья.
— Формулировку подготовлю к вечеру, — сказал комендант.
— С занесением, — сказала Нюша и ушла к миске.
Денисов дождался, пока в холле станет тихо.
— И последнее, коротко, — сказал он. — Третий запрос я закрыл. Первый и второй висят, по ним срок идёт, и через восемь дней я обязан отдать ответы, иначе она получает право на внеплановый выход. Я это держу, просто чтобы вы помнили, что оно есть.
— Помню, — сказал я.
За билеты мы сели после того, как разошлись утренние приёмы.
Денисов положил передо мной распечатку, сел напротив, надел очки и стал похож на человека, который сдаёт собственный экзамен.
— Работаем так, — обозначил он. — Я читаю вопрос дословно, как он будет звучать у комиссии. Вы полностью отвечаете. Я отмечаю места, где вы уходите от формулировки.
— Читай, — сказал я.