Страница 25 из 60
Глава 1
Лариса Витальевна была женщиной серьёзной. Статус обязывал! Если в пединститут обычно идут по остаточному принципу, то она поступила в него добровольно. И учительство по праву считала призванием, миссией. Литература и русский язык — это не то, что «труды», например. Или та же ненужная алгебра. Русский язык, несомненно — основа всего мироздания. Без знания оного трудно читать. А читать просто жизненно необходимо!
Жаль, что эту её убеждённость разделяли не все. Учила она обстоятельно, самоотверженно. И каждого классика чтила, как члена семьи. Жаль, что подобную тягу могли оценить единицы. И глаза наводнялись слезами, читая нелепейший бред, что писали в своих сочинениях ученики:
«У Чичикова и Плюшкина были разные хобби: один собирал мертвые души, а другой-всякуюхрень»,
«Однажды в ресторане Евгений Онегин встречает Наташу со своим мужем Пьером Безуховым»,
«В Пушкина на дуэли стрелял француз-дантист»,
«Катерина не выдержав самодурства Кабанихи, решила утопиться, чтобы всю жизнь быть свободной и независимой»,
«Лермонтов родился у бабушки в деревне, когда его родители жили в Петербурге»,
«Из всех женских прелестей у Марии Болконской были только глаза»,
«Чацкий был очень умный, а от ума всёгоре».
Вот с последним утверждением она, пожалуй, могла согласиться. Лариса Витальевна, к своим сорока одному была очень умной, начитанной женщиной. И потому горевала одна!
Нет, она не была целомудренна. Даже замуж ходила! Вот только, увы, не срослось. По юности сильно влюбилась. А он… Был таким… Как Есенин! С копной непослушных волос надо лбом цвета свежего сена. С глазами, лазурными, как небосвод. И когда он смотрел на неё, то в душе просыпалась Ахматова. И строки её возникали в уме, как бы сами собой:
— Долгим взглядом твоим истомлённая,
И сама научилась томить.
Из ребра твоего сотворённая,
Как могу я тебя не любить?
И сердце её ликовало! Тело молча стремилось к нему. В те далёкие годы она научилась писать, подражая Ахматовой. И хранила стихи под подушкой. И читала ему по ночам.
— В сером небе сквозили тучи,
И всёгромче пели грачи.
Ты несчастье накликаешь, глупый!
Я ладонью зажала:
— Молчи!
А вокруг просыпались берёзы.
Равнодушные ранней заре,
Проступали их горькие слёзы
В иссеченной ножами коре,
— восклицала она с выражением. Ведь они повстречались как раз в тот период, когда у берёз кровоточила соком кора. И сердце её кровоточило! И с жаром ждало одобрения.
Серёжа кивал. Он любил покурить после акта соития. И это ему очень шло. Лара всё позволяла Серёже. Даже эту постыдную малость.
«Пускай», — размышляла она, — «Он мужчина. Ему нужен крепкий табак».
— Это чьё? — говорил, выдыхая дымок.
Лариса смущалась и прятала лист под подушку:
— Моё.
— Ты сама написала? — вскинув брови, он так удивлённо смотрел. И в глазах его был огонёк восхищения.
А ей было нужно так мало…
— Это я про тебя сочинила. Про нас, — говорила и жалась к нему обнажённым, обласканным телом.
А он обнимал и шептал ей на ушко:
— Моя поэтесса… Люблю…
Её матери он не понравился.
— Нагловат. Пошловат. Да ещё и не местный, — отчеканила тёща, впервые увидев Сергея. Не в глаза, естественно! Для этого Ида Степановна была чрезмерно культурна. Как-никак, завуч школы, в которой училась, а после работала её «бестолковая дочь».
— Мамочка, он очень хороший! Ты узнаешь его, ты поймёшь! — уверяла Лариса.
Правда, после того, как мама узнала Серёжу, понимания с её стороны не прибавилось. Скорее, даже наоборот! Сергей был из области. И учился в техническом ВУЗе. Но это полбеды. Ведь после женитьбы жить в общежитии было нельзя. Общежитие было студенческим, а не семейным. А у Лары квартира, свободная комната…
— Кабинет не отдам! — как отрезала мама. Тот был папин. И там до сих пор всё было именно так, как тогда, когда папа был жив.
— Так пускай переедет сюда, а мы в ту? — намекал ей Серёжа, когда разбирал свои вещи, пытаясь уместиться, в их маленьком тесном шкафу.
И хоть спальня Ларисы была, несомненно, уютнее комнаты, где он до этого жил, им вдвоём было тесно. А маме — уж очень просторно, одной в спальне, за дверью напротив. Это, по мнению мужа.
А вот, по мнению матери, муж был обязан копить на жильё. Только он не копил. Было не с чего! Эти вечные дрязги, причиной которых могла стать любая незримая мелочь, доводили Ларису до слёз.
— До каких пор я буду видеть это безобразие у себя перед носом? — мать тыкала пальцем в носки, что Лариса заботливо вешала на батарею.
— Ну, а где мне сушить их прикажешь? — пыталась перечить.
Но мать отвечала:
— Верёвку повесь в своей спальне и суши!
Сергей со своей стороны не старался быть лучше, чем есть. Ведь Ларису он именно этим и взял. Своей натуральной харизмой! Мужской красотой и природой, которая так и рвалась изнутри. Он ходил без футболки по дому. Иногда надевал майку. Курил. И рыгал за столом.
— Серёженька, миленький, ну, я прошу, будь терпимее к маме. Ведь она человек непростой, — Лара гладила руку, покрытую волосками. Когда мать, поджав губы, вставала. Как будто одно присутствие рядом Сергея портило ей аппетит.
— А я из народа, простите, — рычал ей в отместку Сергей.
Тёща давала понять — он не ровня. Сергей умудрялся терпеть. Мама плакала в ванной:
— Я тебя разве для этого растила? Чтобы ты стирала исподнее мужу? Твой отец сам стирал, и трусы, и носки, и рубашки!
А Сергей, подключая паяльник, садился за стол с сигаретой в зубах. Теперь спальня Лары была похожа на мастерскую. А все её вещи, в том числе книги, он вытеснил в угол. Из кресла она наблюдала, как он напряжённо паяет и чинит. А к потолку поднимается сизый дымок.
— Чехов тоже курил! — заявляла она маме, когда они резали лук.
Мама любила его «Три сестры» и «Каштанку».
— Ты не сравнивай с Чеховым! Чехов — великий писатель. А он кто такой? — она кивала на дверь, намекая на зятя.
— Серёжа очень талантливый, он лучший на своём факультете. Он подающий надежды…
— Технарь! Вот он кто, — прерывала её песнопения мать. Как будто технарь в её понимании был ниже родом, чем творческий гений.
Лара плакала. И вовсе не лук был причиной тому.