Страница 46 из 75
— Лариса говорила, что вы необычный художник, — Маргарита Семёновна чуть склонила голову набок. — И что портрет у вас получается такой, какого больше нигде не закажешь. Поэтому и я решила к вам обратиться. Я хочу портрет старой балерины, у которой была бурная молодость. Которая блистала в театре, отбивалась от поклонников и получала кучу цветов.
В её словах не было сожаления, но была тоска. Она скучала по тем временам, и это было понятно. Я попросил разрешение посмотреть гостиную, и мы переместились туда.
Большое окно выглядело весьма необычно. Если поставить к нему кресло, а вот эту тумбочку убрать…
— Предлагаю вот это кресло поставить ближе к окну, — сказал я. — Естественный свет ляжет вдоль фигуры, подчеркнёт линии вашей фигуры, осанки. Как вы сами себя видите на будущем портрете?
Маргарита Семёновна задумалась, отошла к окну, провела пальцем по подоконнику.
— Знаете, — медленно произнесла она. — Я не хочу, чтобы вы изображали меня моложе, чем я есть. Или красивее, чем я есть. Мне это всё не надо. Но я хочу, чтобы в портрете было видно, эта женщина жила полной жизнью. Она любила, страдала, танцевала до боли в ногах. Пусть будут морщины, но благородные. Пусть усталость, но светлая. Понимаете меня?
— Понимаю, — ответил я.
Передо мной сидел зрелый человек, который не боялся своих лет. Который скучал по утраченной молодости, но понимал, что её уже не вернуть.
Очень интересная особа.
— Сделаем так, — сказал я, доставая альбом и карандаш. — Сегодня я набросаю общую композицию, поймаю позу и свет. А сами сеансы назначим отдельно, их будет несколько. Мне надо будет закупить материалы, и будем рисовать.
Пока я делал быстрый карандашный набросок, Маргарита Семёновна негромко рассказывала о театре, о былых гастролях, о том, как однажды танцевала с температурой под сорок и никто в зале ничего не заметил.
Она была из тех, кто жил своим театром. Это была её страсть, её смысл.
— А этот медальон вы тоже хотите на портрете? — спросил я, заметив на её шее тонкую цепочку с амулетом.
— Хочу, — она коснулась его рукой. — Один человек подарил мне его. Сказал, что будет ждать меня столько, сколько потребуется. Но не дождался… Погиб в автокатастрофе. Часто думаю, что если бы я тогда сказала да, его жизнь сложилась бы по-другому.
Я кивнул, и ничего не ответил. Слова здесь были бы лишними.
Мы обсудили материалы, оплату, время сеансов. Начать решили уже на следующей неделе, я предупредил, что на выходных должен буду отъехать в другой город.
Затем я попрощался, и наконец, отправился домой.
* * *
Утро четверга снова застало меня в поликлинике. На практику меня снова отправили в перевязочную, на радость высокомерному Виталию.
— О, татуировщик пришёл, — бросил он вместо приветствия. — Слушай, так я ещё выяснил, что ты заочник. Вообще не представляю, чему тебя могли научить заочно. Ты хоть знаешь, что такое СЛР?
— Знаю, — пожал я плечами. — А ты?
От этого короткого ответа он почему-то ужасно растерялся, и ничего не ответил. Мы погрузились в работу.
Нина Петровна сегодня была занята, у неё накопились срочные бумаги по отчётности.
— Ребята, я на пару минут отойду, журнал доделаю, — сказала она. — Артём, тут пациент сидит на перевязку, займись, ты справишься. Виталий, помоги, если что.
Едва она вышла, Виталий оживился.
— Ну давай, покажи, как ты умеешь сам с пациентами справляться, — хмыкнул он. — Поди твой предел — это картинки другим людям колоть, да?
Я ничего не ответил. Позвал мужчину и принялся за перевязку. Снял старую повязку, аккуратно обработал рану.
Виталий не делал ровным счётом ничего. Только под ногами мешался.
Едва я закончил перевязку, как он подскочил и взял в руки бинт. В этот момент в кабинет вернулась Нина Петровна.
— Вот, готово, — гордо сообщил Виталий.
— Отличная работа, — улыбнулась медсестра. — Так, мужчина, можете идти, ваши данные я уже записала.
Тот вышел из кабинета, а Виталий бросил на меня торжествующий взгляд. Я не стал говорить перевязочной медсестре, что перевязку, собственно, сделал сам. Это звучало бы глупо и нелепо. Но на Виталия бросил ответный короткий взгляд.
В прежней жизни при дворе таким взглядом ставили на место зарвавшихся юнцов, и иные после него теряли всякую охоту дерзить. Виталий поспешно отвёл глаза.
Странно, с чего он вообще так на меня ополчился? И при этом все его выпады выглядят ужасно детскими. Что ж, опускаться до его уровня я не собирался, но себя в обиду точно не дам.
* * *
После практики я поехал в студию. Там меня ждал новый клиент, улыбающийся Михаил лет тридцати пяти.
— Добрый день, — поздоровался я с клиентом. — Вы на татуировку?
— Всё верно, — широко улыбнулся он. — Я сегодня защитил диссертацию! Пять лет работы, и вот — наконец-то! Хочу это отметить вот таким необычным способом. Только мне не нужны даты и надписи, это банальщина. Что-то другое…
Я усадил его, предложил воды, дал перевести дух.
— Расскажите о себе, — попросил я. — Точнее о вашей работе. Чтобы я понял, что вам близко.
— Я астрофизик, — пояснил Михаил. — Звёзды, чёрные дыры, космические тела. Это всё моя страсть. Я обожаю свою работу.
Говорил он так, как иные говорят о любимой женщине, с придыханием, с горящими глазами.
— В детстве отец притащил домой старый телескоп, — сказал Михаил. — И я как глянул на Луну, так и пропал. Никто меня особо не поддерживал, говорили что это всё несерьёзно, этим на хлеб не заработать. А я всё равно решил заниматься этим, и ещё ни разу не пожалел.
Это была история счастья. История человека, который нашёл своё призвание и не свернул со своего пути.
— Есть идея, — сказал я. — Сделаем татуировку в виде небольшого компаса, стилизованного под старинный астрономический прибор. Стрелка этого компаса будет указывать не на север, а на полярную звезду. Это ваш путь.
Михаил подался вперёд, слушая.
— И добавим созвездие, — продолжил я. — Ваше любимое. Пусть будет личным знаком этого дня.
— Орион, — тут же ответил он. — В ночь перед защитой я не спал, вышел на балкон, и там был Орион.
Эскиз ему понравился сразу же. Я подготовил кожу, надел монокль, взял машинку и принялся за работу. Компас на внутренней стороне предплечья.
«Начертание активно».