Опалённая жизнь

Глава 18. Лола

«Дурка».

Лили:

А потом он поймал ее как Супермен!

Джемма:

Говорят, у него были эти синие лосины с красными трусами.

Лола:

Никто так не говорит.

Мия:

Я бы на твоем месте вообще молчала.

В следующую секунду на экране появляется фотография лица Мии, на которой она

показывает язык. Я принимаю вызов.

— И когда ты собиралась мне рассказать, что Гарри, мать его, Эшфорд целует

землю, по которой ты ходишь?

Я закатываю глаза и выглядываю в окно, чтобы проверить, не приближается ли

Гарри, мать его, Эшфорд к моему порогу. Сегодня мы должны идти в поход. И я уже вся извелась

от нетерпения.

— Он не целует землю, по которой я хожу, потому что он… целует меня, — я чуть не

пищу последнюю фразу.

— ЧТО? — а нужен ли Мие вообще телефон, если она орет так, что ее слышно из

Нью-Йорка?

Мама заглядывает в гостиную, приподняв брови.

— Не подслушивай, мам! Мне что, снова шестнадцать?

— Здравствуйте, Руби! — кричит Мия так громко, что дребезжит динамик.

— Привет, детка!

— Я, кстати, купила вам ту помаду и чулки. Мистер Эванс потеряет дар речи.

Я ахаю.

— Ты что? — я смотрю то на телефон, то на маму. — Боже, мама, отвратительно!

Она лишь хихикает как ненормальная и уходит обратно на кухню, где Лео пытается

справиться с бананом.

— Итак, вернемся к тому, что Гарри

целует тебя

. Как это

было? У него длинный язык? А ты трогала руками эти мускулы? Они такие же приятные на ощупь,

как и на вид? А задница? Говорят, что у мужчин с мягким сердцем очень упругая попка.

Я стону:

— И кто так говорит?

— Ну, я.

Я вздыхаю, но с улыбкой плюхаюсь на диван и рассказываю Мие каждую подробность и

каждый скачок моего сердца из-за Гаррисона Эшфорда.

— Я пропускаю все самое интересное, — шмыгает носом Мия, пытаясь успокоиться

после того, как я рассказала о том, что Гарри считает мою послеродовую фигуру красивой. — Он

прав, Лола. Перестань мучить себя, иначе я приеду и запихну тебе в рот огромный шоколадный

член. Если до этого времени Гарри не запихнет свой.

— Христос, Мия! — шиплю я, оглядываясь через плечо. Маме нельзя доверять, она

может парить где-то надо мной, как чайка, пытаясь услышать подробности.

— Что? Только не говори мне, что в походе вы будете обсуждать грибы и ягоды

Монтаны.

— Ну… может быть, мы изучим рельеф? — я задумчиво стучу по подбородку. — Хотя

единственный рельеф, который мне хочется изучить, находится на его теле.

— Вот и я о том же.

— Я так давно не занималась сексом, что забыла, как это делается, — шепчу я.

— Ты буквально каждый день в своих книгах читаешь, как заниматься сексом. Освежи

знания и вперед, — зачем-то шепчет Мия в ответ.

— В книгах все иначе!

— Член и госпожа Виолетта что в книге, что в жизни одинаковые.

Ладно, возможно, проблема не только в госпоже Виолетте. Не знаю, забегаю ли я

вперед или нет, но мне уже страшно, что придется… раздеться. Гарри увидит растяжки на моей

груди, бедрах и животе.

Я говорила, что его шрамы не вызывают у меня отвращения, но сама трясусь лишь от

одной мысли показать хоть кусочек изуродованной кожи.

— Я так скучаю по тебе, Лолс, — в конце разговора в голосе Мии слышится дрожь. —

Тут все такое серое, и люди… они такие злые.

— Тебя кто-то обидел? — мое сердце болит от того, что она там совсем одна.

— Нет, — уверенно заявляет она. — Все в порядке, просто я явно здесь не на своем

месте.

— Еще пару лет, и ты вернешься домой. Я всегда рядом, даже когда ты за много

миль. Помни это.

Я смахиваю слезу в уголке глаза, когда мы заканчиваем разговор. Прожив всю жизнь

рядом, нам все еще тяжело приспособиться к тому, что нас разделяют города. Я не помню ни дня

в своем детстве, чтобы в нем не было Мии.

— Ох, спасибо, дорогой! — восторженный голос мамы доносится из коридора. — Ты

тоже выглядишь как очень-очень…

— Я остановлю тебя прямо здесь, — я выбегаю из гостиной и прерываю эту фразу,

чтобы не сгореть со стыда.

Гарри стоит в дверном проеме, пока солнце за его спиной подсвечивает его, как

какое-то божество.

Его длинные мускулистые ноги упакованы в штаны цвета хаки, торс подчеркнут

темной футболкой, а на голове бейсболка козырьком назад, словно он уже приготовился меня

целовать.

Лишь от одной такой мысли сердце пускается вскачь быстрее, чем лучшие мустанги

на ранчо.

Гарри скользит знойным взглядом по моей фигуре, а когда находит глаза, то

подмигивает. Мама с Лео на руках стоит рядом и тихо ахает. Я пихаю ее бедром, призывая

наконец замолчать.

— Ты готова? — спрашивает Гарри. — Или мне подождать?

— Нет. Да. То есть… я готова, — кажется, нужно пойти повторить алфавит и снова

научиться говорить.

Я быстро надеваю кроссовки, хватаю рюкзак, который тут же исчезает из рук и

оказывается на крепком плече Гарри.

— Ну не удобно ли, — мама все еще выступает зрителем, которого не приглашали.

От Гарри исходит смешок, который он усердно пытается подавить. Я шлепаю его по

животу.

— Перестань улыбаться, — шиплю я, потирая костяшки пальцев, которые чуть не

сломала о его пресс. — Не давай ей еще больше поводов.

Потом я крепко обнимаю маму, несмотря на ее выкрутасы. Только благодаря ей я

имею в жизни хоть немного личного времени.

— Спасибо, мама, — шепчу ей на ухо.

— Развлекайся, милая, — она гладит меня по голове, прямо как в детстве, когда я

прощалась с ней перед тем, как уйти в школу. — И не думай о нас, мы справимся.

С этими словами она отступает, но я успеваю чмокнуть Лео в липкую от банана

щеку. Он машет пухлой ручкой, когда мы выходим за дверь, и мое материнское сердце немного

побаливает.

Вот почему так всегда? Казалось бы, я должна вздохнуть с облегчением, ведь

впервые за долгое время буду принадлежать только себе. Но нет, все внутри меня бунтует из-за

того, что я бросаю своего ребенка. Хотя я даже его не бросаю!

Чертовы материнские штучки.

— Не нервничай, уверен, они справятся, — говорит Гарри, когда мы выезжаем с

нашей улицы.

— Я не нервничаю.

— Ты только что пыталась пристегнуть ремень в отверстие для подстаканника, —