Мама. Жена. Истинная

— Почувствовал, когда встретил Суханова. Я ведь оборотень, Арина, ты забываешь, что мы и на такое способны. Не только считывать эмоциональный фон, но и запахи, — он по-доброму надо мной смеётся, но мне не хочется улыбаться в ответ, я напряжённо жду, когда он продолжит. — Мальчик одной с ним крови, у меня в этом нет сомнений. Но я не понимаю, ты ведь говорила, что его отец умер. Я помню тебя, когда ты пришла к нам. Ты ведь так хотела этого малыша, готова была на всё, так что ни у кого не было ни малейших сомнений, что и его отца ты любила столь же сильно. Я не прав?

— Не знаю, — обнимаю себя, съёживаясь в комок. — Я уже ничего не знаю. Мне казалось.. Или не казалось.. Это слишком запутанная история. Он ведь женат, — произношу тихо.

— Да, я это знаю.

— А вы знаете, на ком он женат? — вскидываю на Соболева взгляд, ищу в его глазах малейший намёк на отторжение.

— Нет, — он пожимает плечами. — Разве это важно?

— Важно, — усмехаюсь, чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. — Это очень важно. Архиважно, твою мать! Он женат на моей младшей сестре!

Если можно кричать шёпотом, то я определённо это умею. Истерический вскрик, который мне кажется оглушительным, на деле едва слышен. Но для оборотня этого достаточно. Он замирает, и между нами воцаряется тишина. Только крики детей и мастеров доносятся с площадки, да ветер гуляет в листве, шелестит, перебирает зелёные монетки, не отвлекаясь на такие мелочи, как моя разрушающаяся на части жизнь.

Соболев молчит. Он не тянет время, но мне кажется, что мир кружится вокруг меня, сжимается петля, давит шею, душит. И слёзы — непрошеные, злые — бегут по щекам.

— На сестре? — он вдруг качает головой. — Но как так?

— А как люди.. оборотни, — поправляю себя, — женятся? Он встретил свою истинную и тут же на ней женился.

— Она его пара? Тогда понятно, почему он хотел договориться с тобой сам. Полагаю, искал бы способ забрать сына.

— Забрать? — я едва не подрываюсь с места, но рука Соболева останавливает меня. — Как это забрать? Но Мир мой сын, у Макара нет никаких прав, даже если ваш Совет признает его отцовство, я могу сама воспитывать сына, потому что обеспечиваю его всем необходимым! А Макар не альфа, он.. одиночка? — почти спрашиваю.

— Не одиночка, но управление кланом ему не светит, — произносит Данил Кириллович. — Но у него хватает связей, понимаешь. Я сказал ему, что не позволю навредить тебе, мы вроде бы поняли друг друга, но я всё равно хочу предупредить тебя, чтобы ты была осторожнее.

— Буду!

Слёзы отступают, на их место приходит злость. Я понимаю, что виновата перед ним за многое, но не позволю Макару отобрать моего сына. Пусть они с Линой рожают своего, и плевать мне, что она не способна на это. Как-то прожила с оборотнем восемь лет, проживёт и дальше, но без моего ребёнка.

— Арина, тебе следует успокоиться.

— Я спокойна, — вытираю слёзы и поднимаюсь.

Кусаю губы, чтобы прийти в чувство. Боль хоть немного отрезвляет, и я, наконец, могу соображать. Разговор нельзя откладывать, нужно прояснить всё раз и навсегда. Пусть Макар отбросит свои иллюзии, если он хотел втихаря мне подгадить. Кажется, я слишком идеализировала этого мужчину, пора бы познакомиться с ним поближе и разобраться с нашим прошлым.

Да я смогу это сделать!

— Я пойду с тобой.

— Дарил Кириллович, вам не обязательно сопровождать сотрудника на семейные разборки, — улыбаюсь ему. — Обещаю, что последствий для школы у нашего разговора не будет. Я просто обсужу с Макаром Давидовичем наше общее прошлое и, надеюсь, смогу донести до него, что не желаю видеть его в нашем будущем.

— Кажется, его волк уже принял щенка, — вставляет Соболев.

— Ему же хуже. Сына я не отдам.

Выхожу из беседки и твёрдым шагом направляюсь к спортивной площадке. Иду и соскребаю силы, чтобы начать разговор, репетирую гневную речь. И оказываюсь совершенно не готова к тому, что Макар уже ждёт меня на дорожке практически на середине пути. Я так погружаюсь в себя, что не замечаю этого и врезаюсь в него. Ударяюсь больно о каменные мышцы мужчины, вскрикиваю и отшатываюсь. Нога подворачивается, я начинаю неловко заваливаться, но он ловит меня, слишком больно сжимая предплечье.

— Что вы себе позволяете! — шиплю на него, пытаюсь вырваться, но замираю.

С ужасом смотрю в почерневшие глаза, которые исследуют моё лицо, становятся злее, наполняются бешенством, опускаются на мои губы. Я не понимаю, что вызывает у Макара такую реакцию, мне становится страшно, я не могу себя контролировать и начинаю биться в его руках, словно пойманная в силки птица.

— Отпусти! — бью его в грудь свободной рукой. — Отпусти, слышишь!

— Чем ты с ним там занималась? — слышу в ответ грубое.

Вскидываю голову, не понимаю его.

— Не твоё дело, — наконец, он отпускает меня, но придвигается ближе, так, что я могу чувствовать жар его тела. — Нам нужно поговорить.

Отступаю, но он снова придвигается, не оставляет мне ни сантиметра личного пространства.

— Ты права, нам стоит поговорить.

— О сыне! — голос срывается. — Я не отдам тебе сына, он только мой. Ты можешь фантазировать всё, что хочешь, но для Мира его отец умер. Понятно? И я не позволю ломать нашу жизнь только в угоду твоим желаниям. Ясно?

Он вдруг улыбается. Я вижу клыки, и мне становится дурно. Волк почти прорвался сквозь сознание человека, и это страшно. Рядом никого, а те, кто сейчас занимаются на площадке, не успею мне помочь, если оборотень решит напасть.

— Мы с тобой поговорим. Обо всём. И о сыне, если ты так хочешь.